Евгений Викторович Сурмин 
Красный Жук

Красный Жук – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65075662
«Красный жук: роман ⁄ Евгений Сурмин»: АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2022
ISBN 978-5-17-149688-3
Аннотация

Они все – будущие бойцы специальной разведывательно-диверсионной бригады Генерального штаба Рабоче-крестьянской Красной армии. И Иван Жуков, с позывным Жук, теперь знает, для чего нужны были изнурительные тренировки и безжалостные требования инструкторов, прошедших Зимнюю войну и Халхин-Гол, для чего курсантам нужны умения зарываться в землю и владение подручными средствами в качестве оружия, а также множество других хитрых навыков.
А Командир их курсов – да, только так все называют начальника спецшколы – откуда-то знает, что ожидает их всех и страну в ближайшие 1940-е годы.

Евгений Сурмин
Красный жук

Автор выражает благодарность Дунаевской Виктории Васильевне и Макеевой Надежде Витальевне за неоценимую помощь в работе над этой книгой

Серия «Военная боевая фантастика»
Выпуск 21 

© Евгений Сурмин, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Михаил Ильич Кошкин проснулся от скрипа открывшейся двери. В палату, что-то весело насвистывая, вошёл его лечащий врач Александр Николаевич в сопровождении нескольких человек – судя по медицинским халатам и стетоскопам, тоже докторов – и медсестры Олечки.
– Ну-с, Михаил Ильич, как вы себя чувствуете?
– Знаете, доктор, кажется, лучше. По-моему, и температура спала, и дышать легче. – В опровержение своих слов Михаил Ильич закашлял, сплёвывая мокроту в тазик, стоящий рядом с кроватью. – Простите.
– Что вы, милейший, кашляйте на здоровье. Кашель – это, знаете ли, привилегия живых.
Александр Николаевич присел на табурет и с напускной строгостью посмотрел на больного:
– Так вот, Михаил Ильич, мы с коллегами снимки посмотрели, и могу ответственно заявить: кризис миновал. Организм с воспалением в лёгких справился, теперь полный покой и хороший уход, и через месяц, если мы вас совсем не залечим, будете как новенький. Итак, коллеги, приступим к осмотру.
Через полчаса тщательно осмотренный и напоенный микстурами главный конструктор КБ-520 осознал, что кризис действительно миновал. Впервые за последние недели появилась ясность мысли, и стало чуть легче бороться за каждый глоток воздуха, преодолевая боль в мышцах спины и живота. Михаил Ильич снова откашлялся. Болезнь отступила из лёгких, но образно говоря, ещё крепко держала конструктора за горло.
«А ведь по краю прошёл. Надо бы найти того командира», – мысленно вернулся Михаил Ильич к событиям конца сентября 1939 года.
Он был в одной из московских командировок. В холле гостиницы «Москва» к нему подошёл военный и попросил уделить ему немного времени. Михаил, как всегда, торопился, в Кубинке в эти дни решалась судьба его опытных танков А-20 и А-32, но и отказать в такой малости человеку с орденом Ленина на кителе было бы неправильно.
В итоге, когда они устроились за угловым столиком подальше от любопытных глаз и ушей, военный передал Михаилу Ильичу два листа ватмана. На каждом листе было изображено по танку в трёх проекциях – явно любительские карандашные рисунки. Тем не менее они давали достаточное понимание конструктивных особенностей обеих машин.
Сказать, что Кошкин удивился, было бы все равно, что ничего не сказать: меньше всего он ожидал увидеть на рисунках почти «свои» танки. На первом листе был доработанный, но бесспорно узнаваемый его перспективный А-32. А на втором – танк с более массивной башней и, скорее всего, 85-миллиметровым орудием, но опять же с его, Кошкина, ходовой и корпусом. Таким мог стать танк следующего поколения, созданный на основе А-32.
– Откуда это у вас?
Командир, капитан-пехотинец, если судить по знакам различия, дотронулся указательным пальцем до своего виска.
– Михаил Ильич, я не буду спрашивать вас, верите ли вы в мистику, просто изложу факты, а потом поступайте, как сочтёте нужным. Я был тяжело ранен на Халхин-Голе, пережил клиническую смерть. А выходили меня монахи, то ли буддисты, то ли ещё кто. Уж не знаю, что они там накрутили в моей карме, но танк с маленькой башней я видел во сне. Не перебивайте, – командир предупреждающе поднял руку, – я расскажу и уйду, так будет быстрее, а вы потом сами решите, сумасшедший я или нет. Так вот, этот танк в следующем году под вашим руководством перегоняли из Харькова в Москву, чтобы набрать недостающий пробег и запустить машину в серию.
«Сумасшедший? Провокация? Чья-то злая шутка?» Кошкин смотрел в спокойные глаза капитана и не мог отделаться от желания скосить взгляд на ватман. Второй танк с большой башней был красив и опасен. Опытному танкостроителю уже по обводам было ясно, что это будет удачная боевая машина.
– Вы меня не слушаете, Михаил Ильич.
– Что? Простите, задумался.
– Второй танк в моём сне называли Т-34-85, его сделают, кажется, в конце сорок второго. Но вы, к сожалению, в его разработке принимать участие не будете.
– Почему?
– К тому времени вас не будет. Простудитесь при перегоне своих танков в Москву, подхватите воспаление лёгких и в следующем году умрёте. – Военный встал. – Поэтому, Михаил Ильич, поверите вы мне или нет, прошу, берегите себя. Механиков-танкистов всё-таки больше, чем главных конструкторов, а стране скоро понадобятся хорошие танки. Рисунки я вам оставляю. До свидания.
«А я даже его имени не спросил. А когда на обратном пути в Харьков танк, проломив лёд, ушёл в воду, ведь испугался, хотел со всеми броситься в реку, но перед глазами встал этот спокойный капитан. Испугался не столько умереть, сколько не принять участие в создании большебашенной „тридцатьчетвёрки”. И всё равно еле выкарабкался».
Конструктор закашлял и, повернувшись на бок, сплюнул. Его взгляд скользнул по вчерашней, от 25 сентября 1940 года, газете, оставленной на низенькой тумбочке; не задержавшись на мелких буквах, переместился на начинающую желтеть зелень за окном. Конструктор откинулся на подушки, закрыл глаза и задремал.

Начало

Если вспоминать по порядку, всё началось с того, что комроты Валерий Потешкин сразу после праздника, 2 января 1941 года, в четверг, осчастливил Ивана Жукова направлением на курсы младших командиров. Сборы были недолгими, и через несколько дней Иван, младший сержант, ещё месяц назад бывший отделённым командиром 30-го стрелкового полка 64-й стрелковой дивизии 44-го стрелкового корпуса, обладатель значка «Ворошиловский стрелок», уже трясся в кузове грузовика, катившего по разбитой просёлочной дороге. Ехали колонной из восьми полуторок и здоровенного автобуса.
Автобус был примечательным от кончиков колёс до большой антенны на крыше. Первое, что бросалось в глаза, – это размеры: чудище, казалось, съело своего собрата и увеличилось вдвое (как потом оказалось, отчасти так и было). Второе – необычная раскраска посередине кузова с очень детальным рисунком: здоровенный медведь, закованный в стальные доспехи и обвешанный каким-то непонятным, но однозначно устрашающим оружием.
Медведь стоял на задних лапах и упоённо палил из чего-то здоровенного. После долгих споров парни решили, что это может быть или пулемёт, или ручная пушка, созданная не иначе как сумрачным гением где-то в секретной лаборатории. Косолапый был стопроцентно наш, рабоче-крестьянский, о чём недвусмысленно заявляли будёновка с красной звездой и балалайка. А его огневая мощь, пожалуй, превосходила новейший танк КВ. После недолгого спора коллектив единогласно решил, что амба тем буржуям, которые по своей несусветной глупости попадут в Мишкин лес.
Часа в два, если судить по солнцу, колонна сделала остановку, чтобы размять ноги, и неожиданно получила сухпай. Сопровождающий капитан приказал обедать сидя в кузове, воду можно было взять в стоящей метрах в десяти от дороги бочке. Опытные и уже успевшие послужить бойцы приуныли: похоже, ехать придётся ещё долго. Конечно, ехать – это не идти, но однообразный лесной пейзаж и жёсткие лавки достали уже всех.
Сухпайки были, мягко говоря, необычные: по величине и качеству содержимого это были поистине королевские сухпайки. Да что там королевские – пайки, надо прямо сказать, были генеральские, не иначе! И всё это гастрономическое великолепие было приказано уничтожить на месте, в кузове грузовика, походя, под дружное чавканье десятка голодных ртов. А рот солдата по определению не может быть другим, когда сосед уплетает то же самое и некому удивлённо присвистнуть: «Ну ты, Вань, сила, ну ты добытчик!»
В какой-то момент, судя по зыркающим глазам, всем одновременно пришла одна и та же мысль: «Заначить хотя бы шоколад!» Кто-то мечтал отослать младшим братьям и сёстрам, кто-то планировал обмен. И эта общая мысль, вероятно, достигла такой концентрации, что незамедлительно была перехвачена капитаном. Иначе как объяснить его голову, показавшуюся над бортом грузовика только для того, чтобы припечатать: «Съесть всё!»
Капитан не угрожал и не повышал тона, но какое-то время вдоль колонны были слышны только шелест разворачиваемых обёрток и непередаваемые стоны блаженства и сожаления о столь неэффективном использовании ценного ресурса.
Курсанты ошиблись: уже через полчаса стройная «коробка» ста слушателей кратких курсов усовершенствования сержантского состава стояла ровной шеренгой на плацу.
Плац. Если мозгом части можно назвать штаб, то плац, несомненно, её сердце. Тут встречают и провожают, наказывают и награждают. С плаца уходят навсегда и возвращаются после недолгой разлуки.
Плац тоже был странный – не натоптанный, что ли. Каждый из курсантов не раз и сам стоял или маршировал в местах, подобных этому. И «сердце» этой части было немного другим, жило, подчиняясь другим законам, работало в другом ритме, неуловимо цепляющем своей чуждостью. Хотя спроси любого – и никто не смог бы ответить, чем этот плац отличается от десятков других, которые приходилось утюжить сапогами раньше. Аура? Может быть. Но слов, подобных этому, ещё нет в лексиконе жителей сороковых годов XX века. И уж точно нет в данной локации.
А потом про них просто забыли. Нет, началось-то всё как обычно. Капитан снял шинель, остался в гимнастёрке без знаков отличия, но с двумя красными поперечными полосами на рукавах и, улыбаясь чему-то своему, выдал речь:
– Товарищи бойцы! На данный момент вы все являетесь кандидатами в слушатели краткого курса усовершенствования сержантского состава. Преподавать дисциплины вам будут инструкторы – один красный шеврон на рукаве. И товарищи старшие инструкторы – два красных шеврона на рукаве. Слушай приказ! Равняйсь! Смирно! Вольно! Сейчас начальник курсов освободится и подойдёт к вам.
На этом капитан или, точнее, инструктор счёл свою миссию выполненной и удалился. В зоне видимости будущих курсантов остались лишь два парня из хозобслуги, которые с видимой ленцой и долгими перерывами кололи дрова.
Через час-полтора стояния и перешёптываний почти одновременно произошло два события. Первое осталось незамеченным курсантами и заключалось в том, что Иван, чувствуя, как ноги стали подмерзать, начал притоптывать с пожеланием «да чтоб вам провалиться всем». А вот второе заметили все: на крыльцо вышла повариха. Ну а кем ещё могла быть румяная, пышная женщина лет сорока в застиранной гимнастёрке, фартуке и белом поварском колпаке?
Она что-то энергично выговорила двум оболтусам: слов слышно не было, но и без того было ясно, что расчихвостила их за нерадивость. Курсанты злорадно заулыбались, наблюдая за заметно ускорившимися топорами.
А затем повариха неожиданно направилась к будущим курсантам:
– Ой, родненькие, да шо же вы стоите туточки, айдате за мной, каша-то с маслом напрела уже.
– Нельзя, мать, приказ у нас, – ответил чернявый парень, запомнившийся Ивану спором у автобуса: чернявый убеждал всех, что такие пушки уже есть на секретных складах и он сам их видел и чуть ли не стрелял. Никто ему, конечно, не поверил, но парня Иван запомнил.
– Да сколько можно стоять, товарищи! Они там про нас забыли совсем! Идём сами к начальнику! Не царские порядки, чтоб солдат на морозе держать!
Кто это выкрикнул, Иван понял сразу. Курсант обращал на себя внимание и статью, и горевшим на груди орденом Красной Звезды. Высокий, но не длинный. Породистое лицо, прямой нос с чуть заметной горбинкой, волевой подбородок, чётко очерченные губы. Видно было, что в нём есть частичка восточной, возможно, грузинской крови, и оба родителя дали ему лучшее.
Старший сержант сразу располагал к себе, о таких говорят «рубаха-парень, свой в доску». В автобусе ехало несколько орденоносцев, но за короткую поездку он уже стал душой компании и их несомненным лидером. Даже голосом природа наделила его со всей щедростью: густой баритон необыкновенного оттенка запоминался с первого раза.
Иван не удивился: шёпоток недовольства уже некоторое время ходил по правому флангу, креп, переходя от бойца к бойцу.
– Айда, братцы! Найдём начальство, они там кашу трескают, а мы мёрзнем!
Слова поварихи, как катализатор, усилили недовольство, переведя скрытое бурчание в действие. На правом фланге красавец старший сержант решительно сломал строй, и, не оглядываясь, двинул к входу в аккуратное каменное двухэтажное здание, напротив которого и были выстроены прибывшие. За ним устремились с десяток человек из числа стоявших там же.
Кашу, как же. Шоколад! Вот что они там трескают! Тело обладателя значка «Ворошиловский стрелок» дёрнулось и замерло. В мозгу щёлкнуло: «Шоколад». И побежали образы, сменяющие друг друга: вот они находят плитки у себя в пайках, а ведь шоколад выдают подводникам в море! Радостные, не верящие своему счастью… Капитан, накормивший их за десять минут до приезда, снова капитан, который уже инструктор, «Слушай приказ! Смирно!» Непонятно как оказавшаяся в этом ряду рожа бывшего соседа по коммуналке Яшки Рябого. «Вписка! Вписка!» – непонятно к чему верещала Яшкина рожа.
Появился Яшка из ниоткуда, показал бумагу на вселение и занял бывшую комнату деда Игната. Называл он себя Яшка Фартовый и был кумиром местной шпаны, пока однажды ему не наваляли его же дружки. Иван тогда мало что понял из их объяснений про воровскую честь и понятия, но выходило так, что врать тому, с кем живёшь, нехорошо, и никакой он не фартовый вор, а так, мальчик принеси-подай. А почему Рябой, так это скажет каждый, взглянув на Яшкино побитое оспинами лицо. Вскоре он пропал, но, будучи ещё в статусе кумира, успел рассказать малолетней пацанве про вписку. В переводе на человеческий язык это испытание, которое устраивается новоприбывшим.
«То есть вовсе про нас не забыли, а очень даже заранее покормили, чтобы мы постояли несколько часов на несильном морозце», – наконец оформились в Ивановой голове беспорядочные образы.
Ощутив себя если не гигантом мысли и отцом русской демократии, то бдительным разведчиком, разгадавшим коварные планы супостата, младший сержант даже расправил плечи и только сейчас заметил, что последние фигурки решивших идти разбираться скрылись в доме. Иван почувствовал укол совести: как-то не по-комсомольски это – не предупредить ребят. Но предупреждать уже было некого: оппозиция скрылась, а стоящие рядом товарищи не выражали намерения куда-то идти.
Стоять стало значительно легче, и сержант занялся подсчётом, сколько же им осталось тут торчать. Повариха незаметно ушла, забрав с собой кольщиков дров. Парни дружно топали, и эти глухие звуки даже создавали некий уют. По всему выходило, что время к четырём часам; в январе темнеет быстро, значит, накинем час, ну максимум два. Нужно же ещё всех оформить, развести по казармам, выдать вещевое, накормить, в идеале и баньку бы. А чего б и не помечтать после шоколада? Губы Ивана непроизвольно растягивались в довольную улыбку.
Наивный рязанский парень Иван Жуков ещё не знал, что к концу первой недели курсанты с чьей-то лёгкой руки назовут это место коптильней.

Пока младший сержант Жуков предавался мечтам и ждал милостей от природы, старший сержант Пётр Даданин двинулся ковать своё счастье в кабинете начальника курсов. Нужно сказать, старший сержант был прекрасным младшим командиром – смелым, инициативным, заботящимся о своих подчинённых и, более того, неплохим учителем. Отделение под его командованием было прекрасно подготовленным, спаянным коллективом.
Орден он получил за личную храбрость в Польше. В районе городка Шацка на КП одного из батальонов 52-й СД неожиданно выскочила группа польских военных, ещё продолжающих бои с частями Красной армии. Встреча оказалась неожиданной для обеих сторон, численное преимущество было за поляками, дело могло обернуться скверно, но красноармеец Даданин, первым оценив обстановку, прижал поляков пулемётным огнём. Штабисты успели вооружиться и залечь. Понимая, что время на стороне Советов, польская группа предпочла отступить. Кроме Звезды пулемётчик получил ефрейторскую полоску на петлицы и репутацию смелого, грамотного бойца.
И сейчас им двигало чувство справедливости и забота о других бойцах, которых он в силу характера уже включил в группу своих подчинённых. Получив шикарный паёк и простояв на плацу больше часа, Пётр сделал выводы, разительно отличавшиеся от Ивановых. Обласканный любовью не только подчинённых, но и девушек (из-за которых он, собственно, сюда и попал), пользующийся заслуженным уважением командиров части старший сержант, орденоносец и харизматичный лидер (а Пётр Даданин был именно таким), он не мог и подумать, что для зачисления недостаточно одного его, Петра, желания.
Вывод очевиден: командиры зажрались! Непонятно каким образом они пробили такой паёк бойцам, но, выходит, сами жируют, краёв не видя. Да взять хотя бы новую, с иголочки, зимнюю форму, которую им выдали в месте сбора. Начальник курсов наверняка попал сюда по блату, он и договорился, чтоб к нему прислали уже опытных, понюхавших службу сержантов, которых и учить-то ничему не надо. А сам сейчас жрёт и запивает, какое ему дело до ста командиров РККА, пусть и младших, стоящих болванчиками на морозе?
– Где начальство?
Увиденное только подтвердило правоту сержанта: развалившийся на стуле боец был просто ходячим воплощением нерадивости. В другое время Даданин не оставил бы такое без внимания. Но сейчас он уже поднимался вверх по лестнице, следуя жесту бойца. Прыгая через две ступеньки, за вожаком устремилась дюжина бойцов.
«Я им покажу, я им устрою тут богадельню! – Мысли в голове Петра проносились так же быстро, как сам он нёсся по лестнице. – Я кандидат в члены партии, разве я имею права закрывать глаза?! А они тут хорошо устроились, от начальства далеко, катаются как сыр в масле! Точно, засел старый хрыч из тех, что ещё по гражданской товарища Будённого знают. Нет, их так просто не сковырнёшь, связываться себе дороже выйдет, – промелькнула подленькая малодушная мысль. – А когда коммунисты боялись трудностей?! Царя свергли, а этих не сможешь? Врёшь! Если потребуется, я до самого товарища Жданова дойду. Андрей Александрович их в бараний рог согнёт!»
С такими мыслями орденоносец Даданин распахнул приоткрытую дверь, ввалился в кабинет, набрал побольше воздуха и… замер.
Испугаетесь ли вы тигра, увидев его в нескольких метрах от себя? А если он вальяжно расположился в кресле и не собирается на вас нападать? Всё равно испугаетесь?
Человек в кресле поднял глаза, и старший сержант встретился с ним взглядом. Обычные глаза уставшего человека с красными от недосыпания прожилками не пугали, не хмурились, не выказывали недовольство. Тем не менее доброжелательное «Что-то хотели, товарищи сержанты?» прозвучало для сержанта набатом тревожного колокола.
Как известно, выживаемость индивида зависит от того, насколько успешно реализуется принцип «бей или беги». Перепутал разок – и накопленные тобой ресурсы меняют собственника, а в крайнем случае твой уникальный генетический набор напрямую усваивает более успешная особь.
Сержант, непроизвольно принявший стойку смирно, почувствовал, как зашевелились волосы и загорелось лицо, а слова застряли в пересохшем рту. Вся генетическая память, успешно проведшая его предков по лабиринту войн и природных катаклизмов, кричала о том, что перед ним хищник более свирепый и сильный, чем он сам. Человек, сидящий в кабинете, мог убить с такой же лёгкостью, как старший сержант мог влепить внеочередной наряд рядовому Абдулбекову.
Хозяин кабинета перевёл взгляд на бумаги, лежащие на столе. Наваждение пропало, впрочем, как и желание скандалить. Даданин, не успевший разобраться в своих ощущениях, был подвинут плечом. Безликая толпа сержантов колыхнулась и выдвинула на передний край бойкого одессита, сержанта Карамушина.
– Мы тут это, тащ камандир, стоим, мёрзнем, – бойкой скороговоркой отчеканил Карамушин, пришедший на помощь своему отчего-то замявшемуся товарищу.
– Заработался, товарищи сержанты, – как бы даже с нотками извинения проговорил хозяин кабинета, постучав кончиками пальцев по тонкой бумажной папке, лежащей на столе. – Сейчас исправим. Эй, кто есть тут?
– Иду! – ответили почти сразу откуда-то из глубины дома.
Через несколько секунд, поразительно ловко протолкавшись сквозь сбившихся на пороге сержантов, появился боец.
«Номер два», – отметил старший сержант Даданин, чувствуя явный дискомфорт. Расхлябанность и замызганность гимнастёрки бойца не укладывалась в ряд с только что пережитым стрессом. Подсознание кричало о несоответствии, мысли метались по кругу, пытаясь локализовать раздражитель и принять какое-то решение.
– Андрей, отведи товарищей сержантов на кухню, ну, ты и сам знаешь, как обычно.
– Сделаем, Командир. Прошу за мной, товарищи.
Запущенный механизм «беги» накачал кровь Петра катехоламинами – адреналином и норадреналином. Гормоны перевели организм сержанта в боевое состояние и требовали немедленных действий, между тем как рассудочная деятельность мозга тормозила эти процессы. Сержант не мог вернуться в кабинет, не мог он и убежать, бросив группу. На какое-то время наступило шаткое равновесие. При других обстоятельствах привычка к самоконтролю и дисциплине взяла бы вверх, организм без последствий вывел бы излишек гормонов.
Сейчас Пётр усиленно убеждал себя, что у него просто запершило в горле, а наглый одессит, воспользовавшись моментом, сделал заявку на лидерство. Заложенный самой природой инстинкт альфа-самца, чей статус оспаривается, мгновенно выдал жертву для демонстративного наказания: грязная гимнастёрка сопровождавшего их бойца по имени Андрей маячила практически под носом.
– Красноармеец, стой! Смирно!
Гимнастёрка прошагала ещё метра три, прежде чем остановиться. «Точно деревенский неотёсанный чурбан», – усмехнулся про себя старший сержант.
Распекать бойца было одно удовольствие: тот мялся, краснел, отводил глаза. Лепетал что-то насчёт автобуса, у которого вечно всё ломается. А голос сержанта гремел как дивизион гаубичной артиллерии, и с каждым новым выстрелом из сержанта уходил страх, возвращалось чувство собственной значимости, уверенность.
По мере уменьшения катехоламинов в крови сержанта увеличивалось содержание другого гормона – грелина. В какой-то момент Пётр понял, что распекать неопрятного бойца ему неинтересно, а хочется есть, а точнее, жрать! Какой бы ни был сытный паёк, но после стояния на морозе и последующего за этим стресса молодому сильному организму требовалось пополнить энергию.
– Чего стоишь как пень?! Тебе сказано отвести нас в столовую – так веди! И немедленно приведи форму в порядок. Поем – проверю, – закончил выволочку подобревший сержант.
На улицу вывалились гурьбой, с шутками и смехом.
– Ребята, мы в столовую! Не зевай, айда с нами! – закричал непоседливый одессит.
И его воззвание к русским сержантам не осталось без последствий: сразу три фигурки покинули строй и устремились к домику кухни. Строй скрипнул зубами и промолчал, торопящаяся в столовую толпа заулюлюкала и закричала. Смельчаков встретили как героев, подбрасывая головные уборы.
А потом был то ли поздний обед, то ли ранний ужин; впрочем, молодым здоровым мужчинам было без разницы. Гречневая каша на мясе, соленья, белый хлеб и всё это – бери сколько влезет и приходи за добавкой, если осилишь. «Жратва тут, точно, мировая», – витала под потолком не высказанная вслух коллективная мысль.
Пётр сидел, немного откинувшись на спинку стула. Было хорошо и лениво, голоса товарищей слились в монотонный гул и звучали где-то на периферии, не затрагивая сознание. Добротные бревенчатые стены, массивная мебель – видно, что всё было сделано надёжно и даже красиво. «Как у купчины какой», – подумал Пётр, и тут же взгляд, опровергая его рассуждения, зацепился за яркие слова, шедшие по стене почти под самым потолком.
Сержант стряхнул с себя дрёму и наконец осознал, на что таращится последние несколько минут. «Тесное взаимодействие всех родов войск – залог успеха современного боя!» «Мысль настолько же верная, насколько и очевидная», – сказал себе Пётр. Уж кто-кто, а он точно знает: этим тезисом начинается вторая глава полевого устава РККА тридцать девятого года.
Но поразил его, конечно, не лозунг, а изображение под ним. Вернее, вся стена была картиной, настолько необычной, настолько не соответствующей этому купеческому интерьеру, что парни за столом просто не обращали на неё внимания, занятые поглощением пищи.

Сидящие рядом бойцы удивились бы, но Пётр достаточно хорошо разбирался в живописи. Врождённое чувство гармонии, а потом и целенаправленный интерес сделали его знатоком в мире искусства. Приехав в Ленинград из маленького грузинского городка, он был поражён и очарован архитектурой и музеями этого города. Посещение художественных галерей и полуподвальных выставок молодых питерских авторов дало необычный бонус: застенчивый юноша преображался, начиная рассказывать о стилях и направлениях, и очень легко заводил знакомства.
Неудивительно, что очень скоро застенчивый юноша исчез, а появился уверенный в себе молодой мужчина, осознающий свою красоту и с лёгкостью разбивающий женские сердца. Будучи воспитанным бабушкой в строгости, Пётр не позволял себе обнадёживать девушек и что-то им обещать. Благодаря его принципиальной позиции по матримониальному вопросу разбитых сердец было умеренно. Но внешность, весёлый характер и готовность девушек довольствоваться малым заставили его очень скоро съехать из общежития в съёмную комнату.
В общем-то, здесь Пётр и оказался из-за двух девушек, узнавших о существовании друг друга. А если быть математически точным, из-за папы одной из девушек, служившего в штабе Ленинградского военного округа. Папа хотел крови, мама и дочка хотели свадьбу. Чего хотел «жених», мало волновало заинтересованные стороны. Но, проявив солдатскую смекалку и должное упорство, старший сержант сумел взять тайм-аут.
«Вот ведь, весной отказался поступать в Киевское училище, не хотел уезжать из города, а сейчас я в каком-то лесу, в деревянной избе, и что я вижу? Новое направление живописи? И как это назвать? Анимационный надреализм? А ведь на автобусе рисунок в той же манере, совсем не похожей ни на мировые тенденции, ни на советский путь. Выпуклость образа, проработка деталей, перспектива и даже освещение, органично вписанное в картину… Решительно, сейчас так не пишут. А сюжет!»
Не успел сержант додумать свою мысль, как дверь в столовую распахнулась, и на пороге появился щуплый сержант с каким-то заострённым лицом. «Детдомовец, голодал», – непроизвольно отметил Даданин.
Новый боец точно не страдал застенчивостью.
– Не ждали?! А я пришёл! – с порога выдал он и метнулся к раздаче. На подносе в мгновение ока оказались две тарелки с кашей, гора хлеба, три стакана компота. – Здорово, кентуха! Двинь мослами, дай место будущему маршалу, – не стал утруждать себя поиском свободного места щуплый сержант.
– Гы, гы. Если маршалу… Давай посунемся, хлопцы, тут маршал оголодав трохи, – пробасил добродушный младший сержант квадратного телосложения.
Этот улыбчивый белорус вызвал бы жгучую зависть у культуристов века следующего: при любом движении его мускулы перекатывались волнами, грозя порвать гимнастёрку, а голубые глаза и пшеничные волосы, обрамляющие классическое славянское лицо, позволили бы ему играть древнерусских богатырей без всяких кинопроб.
– Я Колян Задира! – плюхнулся на освобождённое место сержант, бережно ставя поднос на стол.
– Василь, из Пинска.
– А где этот твой Пинск? – Каша с первой тарелки исчезала с удручающей скоростью. Казалось, она испаряется с ложки, не успев коснуться рта.
– В Белоруссии. Значит, как от Минска…
– Василь, это ж мировая жратва! – перебил его Николай. – Надо узнать, можно ли тут остаться!
– Слухай, Коль, а тебя что-нибудь окромя еды интересует? У тебя ж столько не улезет, – опять мешая русские слова с белорусскими, поразился Василий.
– В детстве я плохо кушал, навёрстываю, – рассмеялся Николай. – Доктора разобраться не могут: то ли аппетиту не было, то ли жратвы.
– Подраться любишь, значит? – спросил щуплого сержанта сосед слева.
Несколько голов заинтересованно повернулось в их сторону. Николай приосанился и набрал побольше воздуха для обстоятельного ответа. Ему нравилось быть центром внимания, ловить на себе взгляды, ловко отбивать словесные выпады, самому находить едкие слова, вгоняющие оппонента в смущение, а порой и в бешенство.
Увы для Николая, он был задвинут на задворки внимания одной лишь фразой, донёсшейся со стороны кухни:
– Ребятки, а кому блинчиков со сметаной? С пылу с жару! Кому? – произнесла повариха, держащая на вытянутых руках большое блюдо с горой ещё исходящих паром блинов.
Общий вздох-стон прокатился над столами. Даже издали блинчики наполняли помещение непередаваемым ароматом домашнего уюта. Два парня, коловшие недавно дрова во дворе, принесли бидон и целую россыпь стеклянных банок с вареньем. Под прожигающие взгляды пятнадцати пар глаз не спеша поставили банки на стол, помогли поварихе установить башню из блинов и с чувством выполненного долга сцапали по два верхних блина. Так же неторопливо, культурно – ложечками – парни намазали блины вареньем.
– Клубника! – выдохнул-выкрикнул высокий светлый младший сержант, сидящий ближе других к столу с банками.
– Мне! Мне наложь! – опережая других, пружиной выскочил Николай.
– Да как в тебя лезет-то? – Бойкий одессит решал для себя важнейшую стратегическую задачу: сможет ли он впихнуть в себя хотя бы один блин. Судя по скрестившимся на Николае взглядам остальных сержантов, заданный одесситом вопрос интересовал всех.
– Ты што, блинов никогда не ев? – подколол его квадратный сосед.
– Ел, конечно! К нам в детдом шефы в тридцать втором приезжали, праздник на масленицу устроили. Всем, даж самой мелюзге по блину досталось. Только без клубники: с клубникой в Котласе тяжело.
Василь густо покраснел и уткнулся в тарелку. Представить человека, евшего блины раз в жизни, он не мог. Но смеяться над прожорливостью мелкого товарища расхотелось.
Глядя на шебутного сержанта, остальные командиры смогли найти в себе силы дать последний бой армии блинов и быстро организовали атаку с флангов.
«И чего расшумелись? Блинов, что ли, не ели?» – подумал Пётр, отодвигая массивный стул. Кроме него только их сопровождающий Андрей не проявил интереса к еде и сейчас о чём-то шушукался со своими дружками.
Впрочем, и Андрей, и блины вылетели у Петра из головы, стоило ему подойти к расписанной стене. Да, он видел панораму «Бородинская битва» в Москве, которая превосходила масштабами эту кухонную роспись раз в сто, но то Москва, а тут, в богом забытом месте, в какой-то солдатской столовой…
За стеной столовая превращалась в какую-то сказочную таверну. Перспектива и освещение мастерски открывали ещё одну залу с геральдическими щитами и чучелами зверей, развешанными по стенам. Вделанные в нарисованные светильники осколки зеркала мерцали, наполняя рисунок мягкой магией.
Но больше всего Петра заинтересовали два персонажа на переднем плане, сидящие под щитом с лозунгом о необходимости взаимодействия всех родов войск.
Слева за столом, с деревянной кружкой в лапе, сидела белка. Если, конечно, можно назвать белкой существо ростом с человека, вертикальными зрачками и седой гривой. Одетая в кожаную куртку со шнуровкой у горла, с крестовиной меча за плечом, прорисованная в мельчайших деталях, она, казалось, сейчас поднимет кружку и закричит: «Хозяин, повторить! И блинов нам неси!»
Белочкина подруга, сидящая справа, была, пожалуй, ещё более экзотична. Начать с того, что бокал красного вина она держала хвостом. Многометровая змея кольцами свилась за столом. Раздвоенный язык, огромный капюшон. Но больше всего Петра поразили очки: обычные круглые чёрные очки придавали ей какой-то нереальный, мистический образ. Художнику хватило фантазии представить чародейку в образе гигантской змеи, облачённой в чёрно-белые кожаные доспехи, отдалённо напоминающие Петру танковые траки с вычурным узором. В довершение образа одним из своих колец змея сжимала, как пушинку, здоровенный боевой посох, расписанный под хохлому.
– Ты гляди, какая змеюка! Вылитая моя тёща, та ещё ведзьма! – раздалось сбоку.
Пётр так увлёкся, что не заметил подошедшего товарища. «Сейчас здесь будет столпотворение, как у медведя», – понял он. Парни уже вставали, один Задира молотил блины, как новомодная машина комбайн.
Слова Василя неприятно кольнули Петра, словно разрушилась некая интимная магия, связывающая его с той стороной. Словно, разглядывая рисунок, они будут делить с ним то, что он уже посчитал полностью своим. Резко захотелось курить и побыть одному. «Чёрт с ним, найду ещё», – подумал Даданин о художнике и в одной гимнастёрке выскочил за дверь, которую указал им Андрей.
Проскочив двух бойцов с автоматами, Пётр затянулся папиросой и осмотрелся. Место ему не понравилось и вызывало подсознательное чувство тревоги. Участок двора был огорожен колючей проволокой, формируя длинный узкий прямоугольник. Начинаясь от крыльца, он заканчивался закрытыми воротами, отсекающими воинскую часть от внешнего мира. Автоматчики у ворот придавали месту зловещий оттенок.
«А куда идти-то?» – подумал Пётр. Глаза цепляли их автобус, отбрасывающий длинную тень, да с десяток лавочек по обе стороны от дороги. Внутренний дворик походил на какой-то отстойник для заключённых, а автоматчики – на конвой. Стоять тут было решительно незачем, да и холодно в одной гимнастёрке. «Этот валенок что-то напутал», – подумал Пётр и, зло отбросив окурок, двинулся в сторону крыльца.
– Стой!
Автомат был направлен в сторону старшего сержанта, а бойцы, в которых Пётр опознал кольщиков дров, перестали напоминать деревенских увальней. «А они воевали, – пронеслось в голове Петра. – Вон как зыркают, волчары». По спине пробежал холодок нехорошего предчувствия.
– Товарищи, вы же видели, я только что вышел. Ваш начальник сказал этому Андрею накормить нас, и вообще… – Пётр поймал себя на заискивающем, оправдательном тоне.
«Да кто они?» – заметалась мысль. Маска хозоб-слуги осталась там, в такой мирной, хорошо протопленной столовой с блинами и улыбчивой поварихой. А тут, во дворе, его держали под прицелом два тёртых бойца с холодными, внимательными взглядами хищников. Такой взгляд он встречал в Польше у командира разведбатальона дивизии.
– Накормили? – усмехнулся автоматчик.
– Да.
– Ну вот. Если в эту дверь вышел, значит, не приняли. Раз не приняли, ходу на территорию части нет, – приподняв палец, совершенно без акцента сказал узкоглазый боец с лунообразным улыбчивым лицом.
– Товарищи, как же так, у меня шинель там!..
– Вынесут.
– Да нет! Вы не поняли, товарищи, я просто покурить вышел, мне назад нужно. Видите, я без шинели, я покурить! – выставив перед собой коробок спичек и пачку «Казбека», зачастил Пётр.
– Стой, где стоишь, сержант. Или устав караульной службы забыл? – усмехнулся первый часовой.
От этого фамильярного пренебрежительного «сержант» Петра бросило в жар. «Издеваются, суки!»
Гнев толкнул его к автоматчику:
– Я старший сержант! Понял?! Ты! Старший сержант! Пока ты тут! Я в Польше! Понял?!
Навалившись грудью на автомат, Пётр схватил бойца за отвороты шинели. Искажённое восприятие сержанта сфокусировалось на препятствии, не дающем войти в эту чёртову дверь. Риск получить пулю в упор или удар прикладом от второго бойца отступил перед неосознанной необходимостью переложить вину на других.
Два хищника, оскалясь и давя друг друга взглядами, сцепились и замерли, как сжатые пружины. Момент, когда часовой освободился от захвата и зафиксировал его шею, Пётр пропустил. Часовой притянул Петра к себе так, что они упёрлись лбами, и заглянул в глаза. «Это не волк, это змей», – подумал Пётр. Взгляд часового ввинчивался в мозг, давя гнев, а вместе с тем и желание драться.
– Польша, гришшь, а сейчас тарелка каши важнее приказа стала, – вбивая каждое слово в Петра, прошипел часовой. И резко освободил захват.
Пётр, непроизвольно упиравшийся в его грудь, соскользнул на ступеньку вниз. Из него словно выдернули стержень: старший сержант побледнел, ссутулился. Развернулся и, шатаясь, словно залпом вмазал двести граммов водки на голодный желудок, побрёл к автобусу.
«Позор. Господи, какой позор…» Разум больше не мог дистанцироваться от всех фактов и фактиков. Перед глазами один за другим пронеслись сначала капитан, назвавший их кандидатами в курсанты, а затем хозяин кабинета с усталыми глазами и грацией леопарда, который назвал их уже не курсантами, а сержантами. Свою судьбу они решили ещё тогда, ввалившись в кабинет требовать пайку.
Шоколад, воры, жаловаться Жданову… Господи, какой он идиот… Да никто про них не забыл, тут, вообще, похоже, ничего не забывают. Проверяли, ждали, кто бросит строй. И повариха эта: «Ребятки, кашка». А он баран. Баран! Бежали пожрать, как будто неделю не ели, радовались, какие самые умные, других звали.
«А они ведь и сейчас там стоят, – пронзила Петра мысль. – Стоят. Ждут. Приказ. Те там ждут, а эти за мной сейчас выскочат!» К горлу подкатил ком, стало трудно дышать. Пётр рванул ворот гимнастёрки, не замечая скрывшуюся в снегу пуговицу.
Он вдруг снова почувствовал себя тринадцатилетним подростком, плачущим над телом своего первого друга. Пёс по кличке Малыш был старше Петра на год. С того момента, как мальчик начал ходить, он стал его телохранителем и верным спутником. Тогда его накрыло чувство непоправимой утраты, и он разрыдался. Его мудрая любимая бабушка присела рядом, погладила по голове: «Не плачь, дорогой. Пусть не по закону, но по крови ты князь Дадиани. Дадиани не плачут».
Потерянный сержант безучастно смотрел, как во двор выскакивают ещё весёлые парни, как чернявый сержант из Одессы несёт ему шинель. Как останавливается в шаге, растерянно оглядывает Даданина, что-то спрашивает.
Двор затихает. Умолкают смешки. Пытаясь осмыслить рубленые фразы часовых, парни переглядываются. Одессит осторожно кладёт шинель на лавочку и отходит к своим.
– Як гэта назад у частку? Як не прыдатныя? Што я дома скажу, братанам, баці? Што Васіль не прыдатны? Прыдатны я! Пусці! Пусці, кажу!
Обстоятельный белорус танком двинул на автоматчиков, от волнения полностью перейдя на привычный говор. Продолжая метафоры, можно сказать, что в ответ ему прилетело из крупного калибра. Василь слетел с крыльца и уткнулся в снег, освобождая желудок.
– О следующего не буду приклад марать, а прострелю колено и поеду в отпуск. Всем ясно? Сейчас придёт шофёр, отвезёт вас на железнодорожную станцию, оттуда по своим частям. Другой дороги у вас нет!
– И долго его ждать? – глядя исподлобья, спросил рослый шатен с перебитым носом.
– Боксёр, что ли?
– Ну, боксёр.
– Ну, боксёр, – передразнил его второй часовой, – жди. Обычно он в автобусе сидит. Но ваш красавчик, – кивок в сторону Петра, – его же послал по уставу форму найти. Так что присаживайтесь на скамеечки, ножки не утруждайте.
– Ещё третьи петухи не прокричат, обернётся Андрей красным молодцем, – заржал часовой, сбивший белоруса с крыльца.
– Убью! Сука!
Стоящий в дверном проёме Задира отбросил недоеденный блин и бросился вперёд. Проскочив часовых, он набросился на так и не вышедшего из оцепенения Петра. За несколько секунд он повалил его на землю и начал избивать, беспорядочно молотя руками по лицу. Прежде чем его оттащили, лицо старшего сержанта успело превратиться в говяжью отбивную.
Щуплый сержант оказался на удивление сильным: только вчетвером его удалось оттащить от жертвы. Оправдывая свою кличку, Задира продолжал вырываться, оглашая дворик концентрированной смесью мата, проклятий и угроз.
– Хорош блажить, парень, не на паперти, – отрезал поток брани уверенный властный голос.
На груди выскочившего в одной гимнастёрке капитана было два – два! – ордена Красного Знамени. Сержанты, не веря своим глазам, узнали в нём своего сопровождающего Андрея.
Одной фразой успокоив Задиру, капитан подскочил к Петру и аккуратно пробежал пальцами по его лицу.
– Нос вроде не сломан. Так, этого в санчасть, второго на губу. Григоренко! Григоренко, мать вашу! Не часть, а бордель.
– Товарищ капитан, разрешите обратиться! Нет у нас губы-то. – Часовой вытянулся в струнку, всем своим видом показывая рвение.
– Организуйте, обалдуи. Так, Григоренко, быстро сажай остальных, – кивок в сторону ворот, – и вези на железку. Личные дела видел? Я на стол бросил. Видел – молодец. По пути разъяснишь политику партии, и пусть радуются. Я к командиру. А с вами я позже поговорю.
Вид застывших соляными столбами автоматчиков давал основание думать, что ничего хорошего для себя они от этого разговора не ждут.
– Хрен ли застыли целками! Тащите его, морда уже как у утопленника. Этот блаженный пусть помогает.
Капитан так же внезапно, как появился, скрылся за дверью, ведущей в столовую, не забыв на прощанье погрозить кулаком часовым.
Пётр всё же смог подняться с помощью луноликого часового и поковылял к крыльцу, опираясь на него. Вторая пара двигалась плечом к плечу и запросто сошла бы за приятелей.
– Эх, боец, вот что с тобой делать? Может шлёпнуть, а?
– Да что вы такое говорите, товарищ начальник? Капитан сказал отдыхать, значит, отдыхать, – оскалился в ответ Николай.
Поникшие сержанты, так и не ставшие курсантами, грузились в автобус под крики и ругань злющего Григоренко.

В двух шагах от Генштаба

– Командир, можно? У нас драка, два сержанта перед автобусом сцепились.
Оторвавшись от бумаг, хозяин кабинета посмотрел на часы, висевшие на противоположной стене, перевёл взгляд на замершего у дверей капитана, прилагавшего усилия, чтоб не вытянуться во фрунт, и вздохнул.
– Кто?
– Да старший сержант, статный такой, вроде Петром зовут, и щуплый, проглот, но у того даже позывной Задира. В столовой, может, не поделили что…
Договорить хозяин кабинета капитану не дал, звонко впечатав личные дела в стол.
– Старший сержант Даданин Пётр Михайлович – отличный командир, орденоносец, многочисленные поощрения, опыт Польской кампании. Плюс разбирается в живописи и даже немного рисует. Сержант Задира Николай Владимирович – детдомовец. Нашли в возрасте восьми лет при осмотре вагонов на станции Котласа, это город такой в Архангельской области. Умирал от недоедания. После лечения распределён в детдом. Неудачно. В тридцать седьмом директора и половину воспитателей посадили за воровство. Куча дисциплинарных взысканий, конфликтен. Хочешь знать, как у нас оказался? А я скажу. Выявили явную склонность к языкам. Немецкий и английский на весьма высоком уровне за три месяца. Ты понимаешь?
И вот теперь скажи мне, Андрей, какая связь между тем, что старший сержант распёк какого-то обормота в коридоре, и этой дракой? – Голос командира упал почти до шёпота. Откинувшись на спинку стула, он прикрыл глаза и замер.
Сам бывший детдомовец, капитан Октябрьский почувствовал, как загораются кончики ушей от понимания, что желание немного проучить самодовольного сержанта обернулось очень скверными последствиями.
– Виноват, Командир. Попросил Чингиза и Казака поизображать часовых и помариновать их с часик в тупичке, рассказать им, кто они есть в свете мировой революции. Ну и выйти по уставу, как хотели… – Андрей неопределённо повёл рукой по гимнастёрке от орденов куда-то вниз. – Но драка, вообще…
Командир открыл глаза и посмотрел на Андрея, заставив того замолчать на середине фразы.
– Хорошо тут, да? Вольготно. Хотим – боевой учёбой занимаемся, хотим – курсантов разыгрываем. Обиделся он, как же: сержант капитану выволочку устраивает! А он знает, что ты капитан?! Знает про твои ордена, про десятки успешных операций?! Про то, как мы финнов по болотам уводили, знает?
Голос Командира не повышался, и это было очень плохим признаком. И так готовый провалиться сквозь землю Андрей пытался понять степень недовольства своего начальника.
Выросшему сиротой капитану боевое братство их не совсем обычной части буквально заменило семью. И безусловно, патриархом, вставшим во главе рода, был Командир. Зная его с Халхин-Гола, Андрей давно выделил две реакции на ошибки подчинённых.
Первая и наиболее частая реакция на неизбежные ошибки в обучении, на что-то разломанное или перепутанное – это грозный рык с применением идиоматических выражений и лексических конструкций, с различной степенью точности описывающих умственные способности провинившегося. Персонифицированный мат Командир в общении с подчинёнными не использовал категорически. Наказание за такие проступки было практически стандартным: копать, бегать, отжиматься, но в сотнях вариаций. Например, провинившийся мог бежать один с винтовкой за спиной, а мог и в составе своего отделения с полной выкладкой и преодолением водных преград.
А вот вторая реакция предназначалась как раз для своих, для того, кто своим поступком позволил Командиру усомниться в надёжности и преданности. И тогда Командир говорил именно так: не повышая голос, мягко, проникновенно. И наказание было под стать. Порой достаточно было просто объяснить человеку, в чём он не прав и как сильно подвёл остальных. Нередко добавлялись те или иные способы общественного порицания, в исключительных случаях – крайне изощрённые, от которых провинившийся готов был сгореть от стыда и предпочёл бы лично перекопать линию Сталина вдоль.
Вот и сейчас в желании Андрея немного проучить старшего сержанта Командир увидел нечто гораздо более серьёзное.
– А как он, по-твоему, должен реагировать на раздолбая в какой-то хламиде задрипанной, а? Сам бы ты как, мимо прошёл? Как я могу на вас дело оставить, если вы тут такой цирк вытворяете?
Командир достал очередную папку, для разнообразия достаточно пухлую.
– Вот, ты не в курсе, я тебе скажу: план по 76-миллиметровым бронебойным снарядам, если считать с тридцать шестого года, выполнен на двадцать один процент. Двадцать один! Я уже год бьюсь лбом во все двери. У многих в голове засела мысль, что немецким танкам хватит 45-миллиметрового снаряда, связываться с трудоёмким 76-миллиметровым не хотят. Да, на «единичку» хватит, а «тройки», а «четвёрки»? Кто-то ждёт, что примут новый 76-миллиметровый бронебойный, кто-то просто освоить не может. В итоге ты понимаешь, что по четырем танкам из пяти просто не выстрелят! Вроде бы лёд тронулся, нужно успеть хоть сколько-то, а мне что, тут безвылазно сидеть? Следить, чтобы курсанты не подрались?
– Командир, а там, наверху?..
– А там думают, что год-полтора у них ещё есть.
– А может?..
– Закрой поплотней дверь и присаживайся. Я тебе приведу свои аргументы, а ты решишь, стоит ли ждать нападения Гитлера на Британию или на нас. Ещё минут пятнадцать у нас есть, как раз вкратце уложусь.
Вот смотри, вариант первый. Германия разгромила и захватила Англию. Начну с минусов. СССР по-прежнему угрожает рейху с востока. Так как все самые богатые капиталисты убегут в Америку и, уж поверь, с тамошней элитой договорятся, неизбежно противостояние с Америкой. Ископаемыми Англия не очень-то богата. Да, развитая промышленность, но рейху и своей промышленности хватает, ему нужны ресурсы, в том числе и людские. Населения, казалось бы, немало, но насколько жёстко Гитлер сможет его использовать? Как-никак европейцы. Учти, что в случае войны с США рейху придётся как-то обеспечивать свой британский контингент. То есть воевать на море, где Америка особенно сильна.
Теперь плюсы. Ну, стратегически лишаем Америку плацдарма для войны в Европе. Остаётся «британский пирог». Давай посмотрим. Канада точно к США. Австралия – претендовать будут, опять же, США и Япония. Да янки залезут везде, где есть море! Нужно тебе напомнить, какая часть планеты покрыта океанами?
– Не нужно. Около трёх четвертей.
– Вот. То есть всякие Индонезии и Океании немцам тоже просто так никто не отдаст. Что там дальше. Южная Америка – однозначно США. Африка… – Командир задумался ненадолго. – Теоретически в союзе с Италией, загребая всё Средиземноморье, можно идти воевать, но далеко, долго, с негарантированным результатом. Индия – жемчужина британской короны, на неё заявят права все, и даже мы можем попытаться. Так, по Англии есть вопросы?
– А как же трофеи, Командир, вооружение?
– Давай прикинем. Достаточно много англичане смогут вывезти морем в ту же Америку. Так что на драгоценности и предметы искусства можно не рассчитывать. Стратегические запасы также: что-то вывезут, что-то истратят, останется мелочь. Что конкретно по вооружению? Теоретически, конечно, вермахт может заполучить значительную часть британского флота, но я считаю это весьма маловероятным. А сухопутная британская армия традиционно не очень сильна. Да и за свой остров, думаю, они будут биться яростно. Если не ошибаюсь, сейчас вооружённых сил метрополии менее миллиона. К тому же они уже понесли значительные потери, в том числе материальные, помогая Франции.
Так, теперь пробежимся по второму сценарию. Итак, представим, что Гитлер разбил наши ВС и захватил, скажем, всю территорию по Уральский хребет…
– Командир! – Для Андрея даже предположение такое казалось святотатством.
– Ну что «Командир»? Не победит он, не сомневайся. Но вот на его место себя поставить мы обязаны. Минусов я вижу немного. Первое – это партизанское движение, второе – угроза от войск, отошедших за Урал. Американцам на нас наплевать, япошки сами ринутся Дальний Восток с Сибирью осваивать.
А вот с плюсами совсем жирно. Смотри: тут сходятся политическая и экономическая целесообразность с личными желаниями фюрера. То есть они уничтожают первое социалистическое государство, населённое низшей расой, да ещё и обладающее огромными ресурсами, которые, по справедливости, должны принадлежать рейху. Учти, они считают славян азиатскими дикарями, поэтому вывозить будут всё, от чернозёма до рабов. И последний плюс: если СССР падёт, британцы к Гитлеру сами приползут с Индией в зубах. Становясь, по сути, континентальной сверхдержавой, Германия поделит мир с Японией и Америкой. А информацию немецкая разведка черпает от белоэмигрантов, поэтому и не боятся шею сломать: думают, что мы забитые, отсталые, бегаем с кремневыми ружьями.
– Ну, Командир, так с этим надо на самый верх. Прям всё по пунктам разложил, неужели не поверят? – Капитан вскочил и нервно заходил по кабинету.
– Не мельтеши, воды вон выпей.
Дождавшись, пока капитан залпом высадит стакан и, немного придя в себя, снова сядет напротив, хозяин кабинета продолжил:
– Основные резоны «против» у наших генералов заключаются в том, что с Англией-то немцы уже воюют, а на два фронта Германия после Бисмарка воевать не посмеет. Да и вообще, может, и потом побоится Гитлер, опасаясь, что немецкий пролетариат революцию устроит.
Командир снова взглянул на часы и тоже плеснул себе воды в стакан, промочить горло. Время поджимало, пора было озадачить стоящих на плацу бойцов последней проверкой. Но и разговор с капитаном давно назрел. Командир предполагал, что с этим набором курсантов придётся возиться именно Андрею, так как сам он, скорее всего, безвылазно будет в командировках.
– Что касается официального рапорта наверх, сейчас я тебе обрисую место нашего соединения в структуре РККА.
Командир встал, подошёл к окну и достал из замаскированного сейфа тонкую серую папку.
– Не буду объяснять детально. В двух словах: хорошее отношение Шапошникова, Жукова и ещё кое-кого позволило нам получить уникальный статус. При формировании часть не вошла в структуру Пятого Управления Наркомата обороны, а стала отдельным диверсионно-штурмовым батальоном Генштаба РККА. То есть я напрямую подчинялся Шапошникову, а сейчас Мерецкову. Приказ напечатан в трёх экземплярах. О том, что мы не входим в Пятое Управление, знают меньше двадцати человек. Под мою ответственность разрешено тебя ознакомить. Если я сочту это необходимым.
Командир положил желтоватый бумажный листок приказа с несколькими строчками напечатанного текста и множеством печатей на край столешницы перед Андреем, придерживая его рукой за край:
– Читай!
Андрей прочитал и поражённо захлопал глазами. Нет, он, конечно, понимал, что истинная специализация части явно выходит за пределы компетенции даже армейского уровня. Да и по прикрытию ещё как посмотреть. Но произнесённые имена – это даже не окружной уровень. Быть ниже начальника Генштаба на две ступеньки! Казалось, его капитанские шпалы ожили, налились силой и сдавили горло.
– Ага, судя по очумевшему виду, кажется, до тебя стало доходить. Шутник, блин. В июле сорокового, когда Пятое Управление опять подчинили Генштабу, нас развернули в бригаду, которая стала называться Первой специальной разведывательно-диверсионной бригадой Генерального штаба. Оценили, как мы в финскую все дыры затыкали. Ну, кому как не тебе знать. Но! Мы так и остались подчинены Генштабу напрямую, минуя разведуправление. Понимаешь, Голикову мы не подчинялись, и, дай бог, не будем. Он бы нас схарчил, да пока Георгий Константиныч в фаворе, руки коротки.
Но всё имеет свою цену: у нас отобрали все польские контакты. Сейчас вся информация, которая идёт от агентуры, идёт через Голикова или Берию. И она условно может быть разделена на две группы: нападут немцы этим летом или после разгрома Англии. Своё видение ситуации я тебе обрисовал. Филипп Иванович вроде человек неглупый, но до тридцать первого года он служил на политдолжностях, потом запрыгал вверх и начальником разведуправления стал меньше полугода назад. Я договорился с ним о встрече на среду и постараюсь донести до него, что Гитлеру Британия на хрен не упёрлась. Больших надежд я на этот разговор не возлагаю. Но! Есть информация, что ещё до весны Генштаб возглавит Георгий Константинович.
– Жуков? – осипшим голосом переспросил Андрей, еле поспевающий усваивать такую острую информацию.
– Жуков, Жуков. И я сразу подам ему рапорт со своими соображениями и обязательно укажу, что докладывал начальнику разведуправления.
– И что это нам даст? Ну, я про Голикова?
– Да я понял. В долгосрочной перспективе посмотрим, а в ближайшей, надеюсь, у него будет меньше времени нам палки в колёса совать. Капитан Октябрьский!
– Я! – Андрей на рефлексах вскочил из-за стола. Такой официоз неизменно означал приказ или постановку боевой задачи.
– Слушай боевой приказ, капитан Октябрьский!
По чертенятам в глазах Командира Андрей понял, что от наказания отвертеться не удалось, и маловероятно, что оно ему понравится.
– За проявленное разгильдяйство и нарушение формы одежды приказываю с завтрашнего дня носить только уставную форму капитана РККА, включая награды. Присваиваю позывной «Шутник». Срок наказания – два месяца.
Такого издевательства капитан не ожидал. «Есть!» прозвучало явно с опозданием и с интонациями обречённого человека.
– За что?! Командир! Мне ж теперь проходу не дадут. – Капитан трагически заламывал руки, поднимал глаза к потолку и всячески выражал несправедливость судьбы-злодейки.
– Зато запомнишь, – рассмеялся Командир. И тут же оборвал себя: – Всё. Время.
– Может, не надо? – с неожиданной тревогой в голосе спросил Андрей.
– Надо, Андрей! Надо!

– Вроде идут.
Иван покосился на соседа, а потом перевёл взгляд на людей, выходящих из дома. Строй стремительно принимал надлежащий вид, прекратилось перетаптывание, прыжки, затихали разговоры.
– Сколь там? – спросил Иван у кого-то из бойцов, стоящих за его спиной.
– Полпятого.
«Вот что значит зима: время-то не позднее, а уже темно», – подумал сержант. По мере приближения вышедшие всё меньше нравились ему. Их было слишком много, и одеты они были странно: во что-то напоминающее танковый комбинезон грязно-белой раскраски и в необычные, плотно облегающие голову вязаные шапки белого цвета. Ещё более настораживали одна или две широкие ярко-красные полосы у каждого на рукаве. Хотя тут всё было понятно – инструкторы.
Чтоб отвести в казарму новобранцев, такое количество инструкторов явно было избыточно. Тёплая казарма как-то померкла и отдалилась, уступив место неясной тревоге.
Худшие опасения Ивана не замедлили подтвердиться. Вперёд вышел один из инструкторов, отличающийся нормальной командирской фуражкой и отсутствием красных полос на рукаве.
– Ку-у-урс! Равняйсь! Смирно! Я начальник курсов Самойлов Виктор Иванович. Слушай вводную. Враг высадил десант у стратегически важной переправы. Первая рота держит оборону! Вторая рота, то есть мы, выдвигается на выручку. Сейчас те, чьи фамилии назовут, выходят из строя и отделением идут со своими инструкторами в оружейку.
– Капитан. – Начальник отступил на шаг и сделал приглашающий жест единственному командиру, одетому в нормальную форму, да ещё и с орденами на груди.
– Первое отделение! Кого называю, выходим сюда.
Рядом с капитаном встали, если судить по нашивкам, один старший инструктор и два просто инструктора. «Наставники, те, кто будет закреплён за отделением», – понял Иван.
Выходивших из строя бойцов инструкторы споро строили в короткие колонны и уводили в дом. Когда выкрикивали пятое отделение, дошла очередь и до Жукова.
– Строимся, строимся по двое, бойцы. Кто из вас сержант Игорь Белов?
– Я, товарищ инструктор! – бодро вытянулся невысокий худощавый блондин.
– Назначаешься командиром отделения.
– Есть! Служу Советскому Союзу!
«Рвение так и прёт, – усмехнулся про себя Иван, – но надо присмотреться: на остальные отделения старших сержантов поставили, а у нас просто сержант. С чего бы это?»
За невесёлыми думками о том, что казарма отодвинулась хорошо если часа на два, Иван вместе с теперь уже своим отделением наконец-то оказался в помещении. Практически сразу у входа стояли три стола, за которыми младшие инструкторы выдавали снаряжение. Курсанты четвёртого отделения не заставили себя долго ждать, благо выдача была отработана до автоматизма.
– Сержант Иван Жуков! Пятое отделение! – представился он, повторив за Беловым, получавшим довольствие за соседним столом.
– А ты откуда, боец? – Сидящий за столом с интересом уставился на его конопатое лицо.
– Из-под Рязани, село Болошнёво.
– Земляк, значит, – обрадовался инструктор, – а я Тимофей. Смотрю, лицо вроде наше, рязанское. А я из Глебово, на полдороге в Коломну, знаешь?
– Слышал, конечно.
– Значит так, Жуков. – Крепенький парень, наклонившись, выдернул ближайший ранец из десятка таких же, стоящих на полу за столом, и опустил его на стол перед Иваном. – Запоминай: всё, что получишь сейчас, закрепляется за тобой до конца учёбы. – Парень зыркнул за спину Ивана и понизил голос: – Не вздумай жрать и не пей сейчас. – Продолжил земеля уже нормальным голосом: – Тут ИЗ, мыльно-рыльное, кружка-ложка, индивидуальный медпакет, бельё, полотенца, нитка-иголка. Короче, что по уставу положено, то и уложено, – нехитро скаламбурил Тимофей.
Дождавшись, пока Иван снимет ранец и поставит его рядом с собой, продолжил выдачу, проговаривая выкладываемое на стол вслух:
– Патронная сумка – одна штука. Штыковые ножны – одна штука. Гранатная сумка – одна штука. Фляга с водой в чехле – одна штука.
«Алюминиевая, – заметил опытный сержант, – хорошо».
– Лопатка в чехле – одна штука. Так, пристегнул? Поехали дальше. Обойма снаряжённая – две штуки. Шлем стальной СШ-36 – одна штука. Плащ-палатку получишь потом, противогаз потом. Шлем повесил? Ну, осталось немного. Нож НР-40 – одна штука.
«Ого!» – опять удивился Иван. Насколько он знал, такие ножи только начали выпускаться для разведчиков, и не факт, что успели до многих частей дойти. Но пехоте он даже по уставу не положен.
– Ну и последнее, винтовка Мосина со штыком – одна штука. Теперь давай расписывайся, вот я галочки-палочки поставил. – И уже тише, когда Иван наклонился над столом: – Ты, Вань, не спеши, не спеши. Силы-то побереги. – И громко: – Давай, давай, земеля, не задерживай, поболтаем ещё.
«Да куда я попал-то? Одни странности. Тимофей этот со своими страшилками. Чего не жри, куда не спеши? Или на разведчиков учить будут?» Так и не решив ничего для себя, Иван уже выбегал во двор, освобождая место другим курсантам.

Самая длинная ночь сержанта Жукова

Выйдя во двор – уже в составе отделения – Иван обратил внимание, что на улице совсем темень. Хорошо ещё, что мощный прожектор освещал плац у крыльца. Курсантов поделили на восемь отделений, и сейчас они стояли обособленными группами, дожидаясь инструкторов. В каждое отделение попало по десять или одиннадцать человек. Как Иван успел подсчитать, вместе с ним в пятом отделении было десять бойцов.
– Ну чё, братухи, носы повесили? Сейчас пробежимся немного, аппетит нагуляем, разогреемся. Меня, кстати, Егором зовут, можно Жало, – сказал улыбчивый парень, чем-то напоминающий Ивану артиста Качалова.
«Ага, держи карман шире», – подумал Иван.
– Сомневаюсь. Очень сомневаюсь, – произнёс Белов.
Все с интересом посмотрели на своего нового командира, ожидая продолжения.
– Не бзди, командир. А, братухи, как ловко нас! Постояли два часа – и всё, гниль сама себя проявила.
– Эт ты об чём, Егор? – спросил невысокий младший сержант, устраивая ревизию содержимому своего ранца.
– Ну дела. А ты не понял? Так чего ж в столовку не утёк?
– Приказу такого не было, – набычился невысокий, оторвавшись от своего ранца.
– Вот поэтому ты здесь стоишь, а те, кому приказ побоку, уверен, уже лыжи взад вертают. Понял мою мысль, братуха?
– А тут, пожалуй, Братуха прав. – Народ заулыбался, понимая, что, по крайней мере, на период обучения Жало стал Братухой. – Их не оставят.
Ивану нож понравился: удобный, хваткий, сам ложился в руку, наполняя уверенностью. Повертев его в руке и ловко вогнав в ножны, Иван посмотрел на Белова.
– Ты ведь что-то знаешь про это место. Не пора ли и нам рассказать?
– Про место не знаю, а вот с людьми сводила дорожка.
– Это где же?
– А в Карелии, в составе Девятой армии.
– Финская, значит. Служили вместе? Разведка? – Иван вцепился взглядом в лицо Белова, пытаясь уловить реакцию на так интересовавший его вопрос.
– Если бы всё так просто было, Иван. Тебя ведь Иваном зовут?
– Да, Иван Жуков, комсомолец, шестьдесят четвёртая стрелковая дивизия, – представился сержант.
– Так вот, парни, тутошнее начальство имеет свой особый взгляд на боевую подготовку. И уж поверьте мне, он вам не понравится. – Белов предостерегающе поднял руку, останавливая готовые сорваться с языка вопросы курсантов. – В ноябре тридцать девятого в составе сто шестьдесят третьей СД я попал в Карелию, наша дивизия входила в состав Особого корпуса. В начале декабря тридцать девятого года было принято решение создать отдельный батальон для борьбы с финскими лыжниками. Я туда попал одним из первых, так как имею взрослый разряд по лыжам.
Там я и познакомился с «призраками». Необычная экипировка, маскхалаты, отсутствие знаков различия, позывные. Даже лица они старались не показывать. Эти вот шапочки раскатываются на всё лицо, остаются только две дырки для глаз, ещё убедитесь. Так вот, от батальона осталась рота, остальные просто не выдержали нагрузок: они там просто бешеные. Я лыжник, спортсмен, брал призы по Ленинграду, а до койки еле доползал.
Но стреляли из всего. «Мосинка», СВТ, ТТ, наган, «дегтярь». Даже трофейный автомат «Суоми» освоил. Пробовал снайперку и пулемёт, но немного, так, в целях ознакомления. Рукопашный бой, ножевой, принципы маскировки, основы минного дела. Только вот финны не стали ждать, когда мы придём. Об этом в газетах не писали. Как дали нам: сто шестьдесят третью окружили у местечка Соумуссали – как-то так, хрен запомнишь, не то что выговоришь. А сорок четвёртую вообще на дороге рассекли на части. Вот мы с середины декабря без продыху метались между ними. У финнов, по сути, сплошного фронта не было, «призраки» вырезали всех, до кого могли дотянуться, и мы на подхвате. Ну а потом обеспечивали прорыв: сначала сто шестьдесят третьей, потом остаткам сорок четвёртой, кто ещё оставался в котлах.
Вспоминая недавние события, Белов непроизвольно менялся внешне: лоскутами сошло выражение городского интеллигента, к лицу прилила кровь, заблестели глаза; он напрягся, перенеся вес тела на толчковую ногу, рука сама легла на нож. Глядя на своего командира, курсанты уже не сомневались, что он убивал и снова, не задумываясь, убьёт врага. Сказать такому Белову «не бзди» решился бы или очень смелый человек, или очень глупый.
– От той роты половина легла там. Но вот что я вам скажу: мы успели проучиться меньше месяца, но когда сталкивались с финнами, то херачили их в одни ворота. И если кто думает, что сейчас будет лёгкая трёхкилометровая прогулка, не надейтесь. Десятку только в путь.
– Командир, а мож сразу полтинник? – попытался пошутить Братуха, но, судя по кислым лицам товарищей, шутка не удалась.

Старт прошёл как-то буднично. Ни речей, ни даже секундомера. Все бегут за здоровым лбом с мерцающей звездой на спине, первый круг не обгоняют, потом за ради бога. Чтоб не забивали головы, звезда – просто мелкие осколки зеркала, посаженные на клей.
У  каждого отделения было своё предположение о дальности марш-броска, исходя из которого они и выбрали темп. Отделение Ивана, сразу настроившись на длинную дистанцию, заняло место в хвосте бегущих. Километра через три они получили косвенное подтверждение своим догадкам: на обочине стояла полуторка с красным крестом на дверце.
Бегущий рядом в том же темпе младший инструктор пояснил, что да, санитарная машина: «А что вы хотели? Ногу кто подвернёт, или ещё что. Бывали случаи». Наверное, не они одни сделали нехитрый вывод, что раз скорая посередине, то бежать им ещё столько же, и прибавили ходу. До второго автомобиля с таким же красным крестом.
Первый десятикилометровый круг они прошли относительно легко и даже почти не удивились присутствию третьего санитарного автомобиля на плацу. Сказалась и хорошая физическая подготовка курсантов, и ровная утоптанная дорога. Да и вес экипировки был легче обычного: отсутствие плащ-палатки, противогаза и гранат делало его существенно меньше. В середине пути выяснилась ещё одна интересная деталь: во фляжках вместо воды был кислый яблочный сок, замечательно утоляющий жажду.
Иван пристроился сбоку от Белова и зашагал рядом.
– Прав ты оказался, командир! Садюги! Ну ничё, в таком темпе и двадцать выдержим. Дорога-то, а, как по бульвару шагаем.
– Плохо. Очень плохо, – выдохнул Игорь.
Иван аж сбился с шага, и ему пришлось догонять командира.
– Чего плохо-то? Или ты хочешь первым дойти?
– Первым? – обжёг Ивана взглядом Белов. – Тут хоть бы просто дойти. Сок.
– Чего сок? Кислый.
– Кислый фруктовый сок, во-первых, хорошо утоляет так называемую мнимую жажду, когда пересыхает носоглотка, во-вторых, богат калием и позволяет восполнить запасы организма, ушедшие с потом. – Белов зло посмотрел на Ивана. – Сказать, откуда я это знаю, или сам догадаешься?
– «Призраки»?
– Точно. Если предполагается отмахать пешкодрапом или на лыжах с десяток часов, бери сок и шоколад. Так, парни! Я видел, кто-то паёк смотрел! Там шоколад есть?
– Есть, командир!
– Отделение, слушай команду! Шоколад не жрём, сок экономим! Настраивайтесь на пятьдесят километров!
«Минимум», – добавил Белов про себя.
На втором круге отделение стало обгонять одиночек, плохо подготовленных физически или отдавших слишком много сил на старте. Переговариваться или подкалывать отстающих сил уже не было. Организм выходил на экстремальный режим функционирования. Движения стали более скупыми, наклонились головы, подошвы минимально отрывались от земли. Ближе к середине круга по ходу движения курсантов в небо ушла сигнальная ракета. А через несколько минут мимо них с воем и моргающим красным прожектором на крыше кабины проехал санитарный грузовик.
Братухе, казалось, молчать было труднее, чем бежать, и не воспользоваться таким поводом он просто не мог:
– Тащ инструктор, а эт чего, братуху повезли?
– Правильно мыслишь, курсант, все мы тут братья по оружию. А по существу вопроса: раз скорая, да с сиреной – что-то серьёзное. В госпиталь повезли. Первый.
– И что теперь с ним? Отчислят?
– Если специально ногу сломал, отчислят. А так за что? Вылечат! Ну, или комиссуют. Доктор хороший у нас. Профессор.
– А как тут вообще служится, тащ инструктор?
– Береги дыхалку, курсант, болтаешь много. – С этим напутствием инструктор легко ушёл в отрыв, показав неуместность вопроса, и продолжил бег метрах в десяти впереди отделения.
Третий круг отделение заканчивало уже в середине бегущих, а когда до плаца оставалось буквально пятьсот метров, один из курсантов вскрикнул и рухнул на снег. Пришлось инструктору, так и бегущему рядом с ними с самого начала, доставать ракетницу и вызывать карету скорой помощи. Ощупав ногу, санитары переломов не нашли, но курсанта всё-таки увезли, чтобы проверить на рентгене.
На эмоции сил уже не оставалось. Сделав два экономных глотка, Иван понял, что фляжка опустела уже на две трети. Наметилась тройка парней, бежавших последние километры на пределе.
– Отделение, шагом!
Очередная смена движения с бега на быстрый шаг, возможность чуть восстановить дыхание, глотнуть сока.
– Иванов, Айбеков, Прудников! Вы как, парни, можете дальше?
В отличие от закивавших Иванова и Прудникова, низкорослый младший сержант родом из Средней Азии только прохрипел что-то нечленораздельное.
– Давай винтовку сюда. Иван, Жуков, ты как, сможешь у него каску взять?
– Смогу.
Брать лишний груз не хотелось, но и бросать своего – не по-мужски, не по-советски. Да и с сержантом, что говорить, повезло им: и сам бежит хорошо, и за остальными успевает приглядывать. А потом они снова побежали, и сил на лишние мысли не осталось.
Четвёртый круг Иван запомнил плохо. Бежали, шагали, снова бежали. Кажется, у Айбекова отобрали ранец, и сам он бежал, закинув руки на плечи Белова и Братухи. У Ивана ко второй каске добавилась вторая винтовка. Зато на старте их ждали полные фляжки клюквенного морса. Терпкий, с чуть горьковатым вкусом напиток прекрасно утолял жажду и убивал надежду на скорое окончание этого ночного марафона.
Завершив пятый круг, отделение перестало существовать как воинская единица. Дотащив Айбекова на одной злости, курсанты просто повалились на плац. Дальше, практически силком поднятые инструкторами, бойцы двигались каждый сам по себе. Казалось, они бегут не ночь, а с самого начала времён.
Иван падал, вставал, проклинал всё и снова двигался вперёд. Падал, поднимался и снова шёл, продолжая волочь за собой винтовку по снегу. Падал и снова вставал. В какой-то момент, упав, он решил не вставать. Пусть отчисляют, да хоть пристрелят на месте – он не встанет.
Лежать было хорошо. Никогда ещё Иван не отдыхал с таким комфортом. Снег приятно холодил не только лицо, но и шею, набившись за воротник. Рюкзак, давивший сверху, создавал чувство защищённости и комфорта. Ремень винтовки, намертво зажатый в руке, позволял с уверенностью смотреть в будущее.
Но уйти в спасительное забытьё Иван не успел. Неприятный хриплый голос ввинчивался прямо в мозг, вгрызаясь в него изнутри. Как деревенский мальчишка разрывает рака, добираясь до мягкого белого мяса, так сознание Ивана выковыривали из уютного панциря безразличия на грязный холодный снег под начинающим светлеть небом, не давая провалиться в такой близкий манящий сон.
– Бу-бу-бу… Боец! Вставай, боец! Мать твою, чуть-чуть осталось, боец, вставай же! Соберись! Вставай! Ну, что ты разлёгся-то! До весны спать будешь? Вставай! Не хочешь идти? Хорошо, ползи! Ползи, солдат! Приказываю! Ползи! О! Пополз! Так, парни, поднимайте его, осторожно. Смотри, в винтовку как вцепился – кадровый. Давай, парни, держитесь, ещё минут двадцать и станем мотопехотой.
Иван плохо запомнил, как два инструктора закинули его руки себе на плечи. Как ещё минут двадцать, сцепившись в одну шестиногую конструкцию, изображали бег на месте по палубе во время шторма. Как практически бесчувственного его погрузили в одну из полуторок, выехавших с базы подбирать измученных, но не сошедших с дистанции бойцов.
Из восьмидесяти четырёх курсантов шесть десятикилометровых кругов полностью прошли семь человек, из пятого отделения – один Белов. Четырнадцать человек по той или иной причине сошли с дистанции и были подобраны санитарными автомобилями.
И вот сейчас Иван стоит на том же плацу. Если верить часам, прошло менее суток с того момента, как он в ряду таких же молодых, уверенных в себе идиотов мечтал о скором ужине и чистой койке. А вот субъективно казалось, что всё это было в прошлой жизни.
Сознание витало где-то далеко, отдельно от тела. Им дали прийти в себя и даже напоили густым бульоном с пряностями, которые, как ни странно, желудок принял. Господи, а вчера они возмущались, что про них забыли. Сейчас же хотелось только одного: чтобы их не трогали, чтобы инструкторы, колоду им в печёнку, не придумали новую иезуитскую гнусность.
Но и на этот раз желаниям Ивана не было суждено сбыться. Про них не забыли. К выстроившимся курсантам вышел начальник школы в сопровождении нескольких старших инструкторов. Прихрамывая, опираясь на трость, начальник подошёл вплотную к строю.
– Вольно. Не тянитесь. Знаю, вам сейчас трудно. Но прошу, соберитесь, выслушайте. А потом, обещаю – всем отдыхать.
Хотелось послать этого начальника вместе со всеми его курсами, но что-то заставляло Ивана напрячься и сконцентрироваться. Может быть, столь необычное для армии слово «прошу» или уже возникшее чувство локтя. Ведь и этот ещё молодой мужик с заострившимися от усталости чертами, и другие инструкторы – все они бежали рядом, как бы показывая: я не прошу от тебя ничего, что не смог бы сделать сам.
Мозг, освобождённый от необходимости задействовать все свои ресурсы на поддержание работоспособности организма в этом запредельном шестнадцатичасовом марафоне, включался в аналитическую работу, обрабатывая массивы информации, накопившиеся за ночь.
И уже сейчас Ивану стало очевидно, что их осторожно провели по грани, заставив выложиться на пределе своих возможностей. Но провели, можно сказать, мастерски, стараясь по возможности уменьшить вред. А вот в его части смогли бы комбаты, не говоря уже про комполка, так пробежать наравне с бойцами? Не по необходимости, а вот так, подавая пример. Ой, вряд ли. Неожиданно для самого Ивана пришло чувство гордости. Я смог. Я выдержал.
– Итак, товарищи курсанты, вы все успешно прошли последний экзамен, и мы готовы зачислить вас. Осталось уточнить один момент. Курсы добровольные. Ваши командиры не сказали?
Командир кивнул, отвечая сразу на два невысказанных вопроса.
– Да, я попросил не сообщать, и да, мне пошли навстречу, но это так. Более того, у нас существует договорённость, что всех, кто решит не принимать наше предложение, уже завтра мы отправим домой. И главное, в личных делах никаких отметок об отчислении стоять не будет. Это же относится к товарищам, уехавшим вчера.
Времени у нас мало, а научить необходимо многому. Поэтому нужны добровольцы, готовые работать на пределе и немножечко за пределами возможного. Мои требования к самоотдаче вы уже поняли. Легче не будет! Хорошо подумайте и решите: нужно ли это вам? Сможете ли? Время даю до вечера. А сегодня – день отдыха. Сейчас подъедут машины и отвезут вас в казарму.

Проснулся Иван рывком. Открыл глаза, вспомнил, где он, вскочил с койки и растерялся. В казарме царил сумрак, по черноте за окном нельзя было понять, ещё вечер или уже наступило утро. Лишь откуда-то справа приглушённо растекался свет, указывая направление. Иван, наскоро одевшись, подгоняемый нешуточным голодом, устремился на разведку.
Вообще казарма нравилась ему уже сейчас: основательное сооружение, оборудованное, наверное, по последнему слову техники. Чего стоит одно водяное отопление и непонятные медленно вращающиеся под потолком маленькие мельничные лопасти. Опытные служаки уже оценили удобство опоясывающих помещение труб для сушки обмундирования. Конечно, дух от портянок будет стоять ядрёный, но сержант не сомневался, что большую часть учёбы они проведут вне этих стен.
Убранство казармы вообще создавало впечатление апартаментов: всё выкрашено в приятные светлые тона, много ламп, и, что уж совсем уму непостижимо, на стенах висели настоящие картины в рамах. Сейчас лампы не горели, и разглядеть что-либо было проблематично. Впрочем, перед Иваном стояла несравнимо более важная задача – найти жратву.
Путеводная лампа быстро вывела его к столу, стоящему в противоположном от входа торце казармы, за которым, вполне вольно устроившись, читал книгу парень в обычной форме с одной красной полосой.
Иван уже набрал воздуха для приветствия наставника, но ничего сказать так и не успел.
– Тс-с-с, – приложил палец к губам инструктор, – парни спят. Щас как гаркнешь, перебудишь всех. Говори тихо. Ты с какого отделения?
– Иван Жуков, с пятого, товарищ инструктор, – понизив голос, ответил Иван. «А ведь на самом деле чуть не разбудил всех», – подумал он.
– Не мой, значит. Зовут меня Илья, а обращаться можешь по позывному – Лист. Сам-то Рыжий небось?
– Нет, Жуком обычно кличут.
– Жук, значит? Ну, Жук – это хорошо, а то Рыжий у нас уже есть. И давай по-простому – просто Лист. Вот если ко мне на занятие попадёшь, там и покозыряешь. А теперь главный вопрос: есть хочешь, Жук?
– Конечно, Лист, как волк!
– Тогда я тебя не задерживаю. Проходи. Осторожно, дверь тугая. Там сам разберёшься, у нас самообслуживание. Тебя уже пять гавриков ждут, но они при всём желании не смогут уничтожить всё, что наши повара вам наготовили.
– Земеля, постой, я тоже жрать хочу.
Обернувшись, Иван увидел приближающегося по проходу бойца. Невысокий, плотный, в одной майке, он улыбался Ивану, как нежданно обретённому родственнику. Парень производил впечатление основательного и надёжного человека. «С таким и в разведку можно», – думалось непроизвольно.
– Так, а ты у нас кто? – непроизвольно заулыбался и Лист.
– Нэтрэба Остап Петрович, можно просто Писарь.
– Какое отделение?
– Седьмое, товарищ командир.
– Так, Писарь, Командир у нас один, и это не я. Я инструктор, можно Лист. Жрать хочешь? Вон, топай за Жуком.
– Понял. Жрать хочу, топаю за Жуком.
Отметив непонятное недовольство дежурного, курсанты просто мысленно пожали плечами. А войдя в соседнее помещение, и вовсе выбросили его из головы, переключив внимание на более важные и приятные вещи, такие, как, например, блюдо с пирожками.
– О, Иван проснулся!
Жуков совсем не удивился, увидев тут Белова. Единственный из пятого отделения, пробежавший всю дистанцию до конца, он и на построении выглядел заметно свежее большинства курсантов.
Парни, встретившие их, уже поели и сейчас, попивая компот, делились впечатлениями от ночного марафона. Иван с Остапом, слушая вполуха, накинулись на еду. Простые щи и каша, но приготовленные мастером без экономии продуктов, были восхитительны. Кашу Иван доедал уже через силу: с величиной порций и он, и Писарь явно переборщили.
– Вы, парни, просто звери, как будто неделю не ели.
Говоривший словно сошёл с плаката, иллюстрирующего настоящего арийца. Сероглазый блондин с волевым подбородком и правильными чертами лица с лёгкой снисходительностью, как показалось Ивану, смотрел на его попытки запихать в себя остатки каши.
– А сам, Швед, полчаса назад готов был вместе с посудой всё смолоть, – парировал Белов, обозначив «прямой» в голову, от которого блондин плавно уклонился.
– Ох и непрост ты, Белый. Разведка?
– Бери выше, Олег. Начали учить нас как раз против разведчиков и диверсантов, да не успели. Корпус в окружение попал, а потом и война кончилась.
– Так ты в Девятой армии служил?
– Да. А ты?
– В Седьмой. У нас тоже спецы были. Говорили, что группа чуть ли не напрямую разведуправлению Генштаба подчиняется. Но они никого не учили, дотами занимались. Раз показательные устроили, показали, как можно работать кулаком, ножом, ремнём даже. А потом от нас вышло три добровольца – спортсмены, все здоровые, как быки. А от них парнишка щуплый, метр с кепкой. Ох, как он их повалял! И с ленцой так, ну как бы взрослый с детьми борется.
– Швед, а когда у вас эти спецы были? – резко спросил Белов, подавшись к приятелю.
– Дай вспомнить. В середине января. Да, где-то так. А что?
– А я с ними провоевал до конца декабря тридцать девятого. Последние группы выходили из окружения уже в первых числах сорокового года, но «призраков» с нами уже не было. Кажется, они в серьёзную засаду попали. Потом комдив сто шестьдесят третьей говорил, что дивизия потому и вышла относительно легко, что финны всё бросили, их ловили.
– Так ты думаешь, это одни и те же?
– Думаю, да. Ножами работали, как продолжением руки. – Игорь заговорщицки подмигнул Ивану. – А знаете, товарищи курсанты, что самое главное в моём рассказе?
Белов мастерски выдержал паузу, дождавшись, когда курсанты хором выдохнут:
– Что?
– А то! Скоро мы сами сможем спросить, одна это была группа или нет. Среди инструкторов я узнал двоих, с кем в Карелии воевал.
В комнате наступила тишина, замершие курсанты переваривали сказанное Беловым.
– Твою ж мать, это же Полярный Медведь!
Все с интересом уставились на Писаря. Нет, конечно, то, что их будут учить спецы не хуже осназа, ошеломило и заинтриговало всех. Но при чём тут полярный медведь?
– Да всё сходится, точно вам говорю!
Остап и курсанты уставились друг на друга с взаимным непониманием. Иван протянул товарищу вовремя оказавшийся под рукой компот.
– На, земеля, выпей, успокойся и по порядку. Что сходится и при чём тут полярные медведи?
Выпив стакан залпом, Писарь завис на пару секунд и выдал:
– По порядку. Я тоже в финскую не на печи сидел, с сентября тридцать девятого в штабе Седьмой армии. В начале прошлого года, если официально – «для координации действий по преодолению финского укрепрайона направляется отдельный сапёрный батальон…» Дословно я, конечно, не помню, но смысл такой. Сапёрный, аха. Что интересно, командованию армии эти сапёры не подчинялись и действовали автономно. Конечно, если командарм попросит – не откажешь, но официально приказы они получали из Москвы и действовали «в интересах фронта».
Так вот, сам я их не видел: сами понимаете, где передовая – и где Писарь. Но обсуждали их в штабе часто, и знаю совершенно точно: их командир, выходя из окружения, сильно обморозил ноги. Ему сделали операцию, ампутировали пальцы на левой ноге, но вместо госпиталя он остался на фронте. Организовал передвижной штаб в автобусе, там и долечивался.
Сам я автобус не видел и не придавал значения тому, что автобус имел имя собственное – «Белый Медведь». А сейчас вспомнил, на чём нас вчера привезли. Так вот, позывной их комбата был Медведь, а на передовой непосредственно руководил кто-то с позывным Песец. Лица они, кстати, очень не любили показывать, иногда наши в штабе жаловались: мол, высокомерные параноики! Вот так вот, товарищи курсанты.
– Да не, не может быть, путаешь ты. Он же с нами бежал, все десять кругов. Как без пальцев-то? Белый, скажи!
– Если это те, то смогут. Побегут и без пальцев. И добегут, если приказ будет! Вы как хотите, а я отсюда не уйду!
Под большим секретом от курсанта к курсанту, как лесной пожар, передавалась новость о том, что они попали в школу осназа, а их начальник в боях с финнами потерял пальцы на ноге.
До отбоя парни успели не только сходить в баню, но и обсудить свалившуюся на них информацию, сначала в своих отделениях, а потом и все вместе. Единогласно было решено оставаться: коммунисты и комсомольцы от трудностей не бегут, а преодолевают их.
А перед сном отдохнувшим, чистым и довольным жизнью курсантам, которым сытный ужин и банька заслонили ужасы прошлой ночи, дежурный Лист через командиров отделений передал нехитрое напутствие:
– Сегодня вы ещё гости, которые могут уйти, а завтра в шесть ноль-ноль начнётся боевая учёба. То есть и марш-броски останутся, и ещё много разного добавится, а вот спать днём вам никто не даст. Так что, бойцы, всем спать! Завтра у вас начинается новая жизнь.

Скучная лекция с картинками

Утром Ивана с остальными курсантами подхватил водоворот. Количество наставников позволяло заниматься чуть ли не с каждым курсантом индивидуально, и инструкторы не замедлили этим воспользоваться. От уборной до ротного арсенала их просто протащили бегом, знакомя с учебным корпусом. Попутно курсантов проинформировали о двух незначительных новшествах. Нарукавные повязки заменили на более привычные петлицы, соответственно с одной или двумя шпалами. А должность Белова и других отделённых командиров стала называться «старшина отделения».
Уже стоя перед казармой, а вернее, целым комплексом больших, преимущественно одноэтажных зданий, Иван смог оценить и продуманность казармы в бытовом плане, и само количество различных помещений, построенных для облегчения учёбы.
Всех курсантов разбили на две учебные роты по четыре отделения. На тридцать пять курсантов выходило аж двенадцать закреплённых наставников, не считая профильных. Поразил Ивана и сам учебный комплекс. Ознакомившись пока с малой его частью, он уже уверенно мог сказать, что, потеснившись, тут разместился бы и целый батальон.
Каждому бойцу выдали недостающую экипировку: плащ-палатку, противогаз, а также две боевые гранаты с комментарием «Кто подорвётся – будет отчислен!». И в довершение каждое отделение получило в арсенал станковый пулемёт.
– Так, Белов, слух прошёл, что ты знаешь, каким концом эта машинка к супостату должна быть повёрнута?
«Похоже, не только Игорь хорошо помнит „призраков”, но и они его», – подумал Иван. Вот и сейчас заведующий выдачей старший инструктор явно выделил его из остальной массы курсантов.
– Видел один раз, издали, как взрослые дядьки работали, товарищ старший инструктор.
– Раз видел издали, смотри теперь вблизи.
Отсмеявшись, оружейник смог продолжить инструктаж:
– Это ДШК, крупнокалиберный пулемёт Дегтярёва – Шпагина образца тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Сталкивался уже кто-то с таким? Нет? Ну, я так и думал. Пулемёт новый, в пехоту только начал поступать. Подробно изучать его вы будете потом, а сейчас вам будет полезно знать вес: со станком сто пятьдесят семь килограммов, без станка – тридцать четыре. Ну и последнее: зовут меня Степаныч, так и обращайтесь. Всё, схватили машинку и на выход, другие ждут.
А ещё через несколько минут курсанты убедились: что бы они ни думали об иезуитских склонностях наставников, в реальности всё обстоит гораздо хуже.
Выстроив обе учебные роты на спортплощадке, поражавшей обилием различных снарядов и непонятных приспособлений, перед ними выступил капитан, который ещё позавчера запомнился уставной формой.
Капитан притягивал к себе взгляды остальных инструкторов, они пытались сдержать улыбки, но получалось плохо. От этого капитан злился и двигал желваками. На самом деле, среди одетых в грязно-белые комбинезоны и вязаные шапочки инструкторов капитан смотрелся белой, вернее, тёмной вороной.
– Ну, значит так. Сейчас пробежите немного, разомнётесь. Пять километров туда, пять обратно. Бежать будете отделениями, зачёт по последнему. На пути пара препятствий, ну так, детских, просто чтоб вам скучно не было. Ах да, чуть не забыл: если отделение не укладывается в норматив, обратно несёт раненого товарища. Носилки там есть, не волнуйтесь. Вопросы?
– Товарищ капитан, а за сколько нужно пробежать, чтоб уложиться в норматив?
– Пробежать нужно быстро. Нормативы секретные, знать их вам не положено. Но вы, товарищи курсанты, не волнуйтесь, инструкторы вам подскажут. Ещё вопросы есть? Вопросов нет? Хорошо.
И они побежали. Нужно ли говорить, что трасса оказалась тяжёлой, а препятствия на пути – отнюдь не рассчитанными на детей?
Как ни странно, подгоняемые и направляемые наставниками, они прибежали вторыми, немного отстав от 2-го отделения. Что ещё важнее, уложились в секретный норматив и понеслись назад без добавочного груза. Финишировали всё так же вторыми, совсем немного не догнав лидера. Но с заметным отрывом от остальных шести отделений, вынужденных нести «раненых» инструкторов.
После «разминочного» марш-броска жизнь снова смогла удивить Ивана. На этот раз чудо приняло образ десятиминутного душа и чистого комплекта нательного белья. Жуков крякнул и поклялся ничему больше не удивляться.
И нарушил клятву через полчаса, попав на осмотр к доктору, одетому по дореволюционной моде. Это был пожилой мужчина с наметившимся животиком, седыми волосами и ухоженной бородкой клинышком. Из-под белоснежного, накрахмаленного до хруста медицинского халата были видны двубортный чёрный костюм с бабочкой и белая сорочка. Круглые очки в тонкой золотой оправе довершали образ преуспевающего буржуа.
– Что ж вы стоите, голубчик? Докторов не видели или уколов боитесь?
Застывший Иван не сразу понял, что вопросы, заданные мягким приятным баритоном, адресованы ему.
В следующие несколько минут доктор всё тем же приятным баритоном буквально вывернул Ивана наизнанку, заставив вспомнить и рассказать не только о своём здоровье, но и о недомоганиях всей своей многочисленной родни. Попутно курсант приседал, нагибался, высовывал язык и делал всё, что так любят проделывать со своими пациентами люди в белых халатах.
Из кабинета он выскочил, как из застенков вероятного противника, и только смог махнуть рукой, посылая следующую жертву к «доброму» доктору.
После вкусного завтрака с ненормированными порциями всех курсантов собрали в помещении, которое дежурный назвал конференц-залом. Что это значит, Иван понятия не имел, но на всякий случай приготовился в очередной раз не удивляться.
Вошёл и сразу не удивился. Подумаешь, круглое помещение, усечённое в противоположной от дверей стороне, со сценой. На стене белый экран, а на самой сцене, которую полукольцом окружили ряды кресел, каждый выше предыдущего, стол со стулом. Кинопроектор, соседствующий с неопознаваемым издали аппаратом, также присутствовал на своём месте. «Не кино же мы сюда пришли смотреть? – подумал Иван. – Или кино?»
Что он, круглых кинозалов раньше в частях не встречал? Вообще никаких не встречал, кинопередвижка приезжала. Ну и что? Доктора такие ему тоже раньше не попадались. Это не повод удивляться. К тому же над экраном висит такой до боли знакомый, привычный транспарант: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино. В. И. Ленин».
Сидевший справа Братуха наклонился к Ивану:
– Жук, у тя чё над койкой нарисовано?
– Вроде самолёт какой-то, не успел рассмотреть. А что?
– Вот ты даёшь, Жук! Все уже рассмотрели, один ты наше отделение позоришь. У меня, например, рыцарь, только не обычный, а не знаю, как сказать, прям сказочный, что ли. Доспехи чёрные с позолотой, крылья за плечами, шипы везде и меч под два метра весь в узорах. Короче, братуха. Это надо смотреть. А вот у Айбекова…
Что было у Айбекова, сосед Ивана рассказать не успел по причине появления начальства. Инструкторы сели на свободные места, которых в зале было предостаточно, один устроился у стойки с кинопроектором. А вот начальник курсов, всё ещё с тростью, но уже почти не прихрамывая, устроился за столом, положив её перед собой.
Иван поймал себя на мысли, что ему нравится здесь. Атмосфера неуловимо отличалась от тех собраний, на которых ему приходилось бывать раньше. Обычному расположению участников, когда высокий президиум и ровные ряды слушателей подчёркивают незыблемость армейской иерархии, тут был противопоставлен абсолютно другой принцип. Ивану не хватало знаний сформулировать его, но интуитивно ощущалось чувство сопричастности, единства, когда командир становится естественным центром группы. Как нельзя лучше это объясняли слова инструктора, бежавшего рядом с ними ночной марафон: «Все мы тут братья по оружию».
Ивану вдруг стало совершенно ясно: не многочасовые марш-броски, не новый пулемёт и не нож разведчика, а этот ещё молодой парень с короткой стрижкой и усталыми глазами, пробежавший с ними бок о бок шестьдесят километров без пальцев на ноге – вот кто изменит его жизнь. И сержант 64-й стрелковой дивизии, отличник боевой подготовки Иван Жуков приготовился слушать так, чтоб не пропустить ни единого слова.
– Здравствуйте, товарищи курсанты!
– Здравия желаем, товарищ начальник курсов!
– Вы прям как на плацу, только что по стойке смирно не сидите. Обращаться ко мне можно просто – Командир. Все так делают, так что и мне привычно, и вам удобно. Устраивайтесь поудобней, разговор у нас будет небыстрый. И прежде всего хочу сказать: я очень рад, что все вы решили остаться. Конечно, инструкторы приложат максимум усилий, чтоб вы как можно чаще об этом жалели. Но у них работа такая.
Командир на мгновение замер и продолжил:
– Не смеётесь. Правильно. Поступим следующим образом: я вам постараюсь рассказать, чему вас будут учить, как учить и почему именно так, а не иначе. По мере разговора у вас будут возникать вопросы. Если считаете вопрос серьёзным, поднимаете руку. На какие-то вопросы буду отвечать сразу, на какие-то, надеюсь, получите ответы в ходе разговора. Согласны?
Курсанты, не привыкшие к такому, сначала кивнули и только потом удивились: а что, можно не согласиться?
– Тогда я начну. Прежде всего, чтобы понять, чему и как вас учить, мы должны понять, а к чему мы, собственно, вас готовим. Конечно, вы сейчас скажете «К войне!», некоторые уточнят – к войне с мировым империализмом. Ну, не буду спорить и даже уточню: на данный момент для нас наиболее вероятными противниками являются Германия и Япония. Если кто-то удивлён, просто примите как данность. Ну а вас будем готовить к войне с Германией, всё-таки она поопасней Японии будет.
Но встаёт вопрос: каков характер будущих военных действий? Будет ли будущая война походить на империалистическую, но с более массовым применением танков и самолётов, или это будет нечто совершенно иное? Не знаете? И я, товарищи, сказать с уверенностью, какой будет следующая война, вам не могу, а вот какой она точно не будет, я, пожалуй, знаю. У нас принято, чтоб каждый боец чётко понимал не только свою задачу, но и важность её выполнения. Ваша задача на следующие два месяца – учиться, как говорится, не за страх, а за совесть. Поэтому начну я издалека. Никто не торопится?
Зал заулыбался и энергично замотал головами. Уже оценив пристрастие наставников к «лёгким» марш-броскам, поменять удобные кресла на неизвестность дураков не было.
– Итак, все вы знаем, что Советский Союз – первое в мире государство, где нет паразитических классов. Рабочие и крестьяне являются производителями продукта и основой нашего государства. А служащие и интеллигенция, к которым относятся врачи, юристы, музыканты и так далее, хоть и не создают продукт, который можно потрогать руками, но занимаются обслуживанием, и без их участия, согласитесь, нормальное функционирование государства также невозможно. А вот военные только потребляют, ничего не производят и обслуживанием не занимаются. Может быть, распустить армию? Что думаете?
Так, не вижу рук. Что, не желаете думать или не умеете? Ничего страшного, армии и такие бойцы нужны: например, боеприпасы подносить. Тем, кто не хочет думать, устроим маленький марш-бросок с утяжелением… Ты смотри-ка, как у вас шестерёнки в голове заработали, меня чуть не оглушило. Судя по поднятым рукам, все желают что-то сказать! Ну вот, пойдём по порядку. Первый ряд, первый справа от прохода. Встал, представился, высказался по существу вопроса.
– Сергей Максимович, первое отделение. Так это, нельзя без армии: а вдруг война, вот, опять же, с Германией?
– Так может, начнётся война, тогда и об армии подумаем, а, Сергей?
– Нет, товарищ командир, поздно будет.
– Поздно, значит? Ну тогда давайте за неделю или за две, а? Так и быть, танки и пушки оставим, а вас всех домой. А за две недели снова призовём. Серёга, садись. Кто ещё хочет высказаться? Так, вижу, шестой ряд, слева, курсант обе руки тянет.
– Старшина первого отделения первой учебной роты Аркадий Леонидович Фишман. Разрешите доложить, товарищ командир.
– Разрешаю, и давай попроще, Аркадий, у нас не митинг.
– Первое, я считаю, двух недель не хватит, чтобы обучить армию, расконсервировать технику, провести учения, добраться до мест дислокации. И второе, мы не можем знать планы вероятного противника, а следовательно, и высчитать точную дату мобилизации.
– Молодец, Аркадий, правильно. Даже если противник с нами поделится своими планами, всё равно двух недель недостаточно, даже чтоб призывника с Дальнего Востока до западных округов довезти. Что уж говорить про учения. Аркадий, садись. А у меня следующий вопрос. Так что, товарищи, значит, нужно сегодня мобилизацию начинать, чтоб было больше времени подготовиться? Так, курсант Белов руку тянет. Вставай, Игорь, излагай.
– Игорь Белов, старшина седьмого отделения. Думаю я, товарищ командир, слишком это накладно будет: не прокормить столько, не разместить. Опять же, сколько солдат прибавится, столько рабочих или крестьян убавится.
– Вот ведь. Ни распустить, ни мобилизовать. Ну, и на твой взгляд, Игорь, как же быть?
– Так вроде придумали – «тройчатки» и дивизии со штатом мирного времени, которые заполняются новобранцами в случае мобилизации.
– Выскажусь по порядку. Сначала по поводу так называемых «тройчаток». От этого принципа развёртывания отказались, сочтя его нецелесообразным. Сами подумайте: в этом случае вы из командира отделения становитесь командиром взвода, имея плохо обученный личный состав. Взводные становятся ротными. Ротные – комбатами. Как думаете, высока будет боеспособность такой дивизии?
Во втором случае, получая плохо обученное пополнение, вы хотя бы остаётесь на привычном месте. Вот и получается, товарищи курсанты: чтобы хорошо обучить новобранцев, вам необходимо будет не просто хорошо выучиться самим, но и понимать, почему вас учили так, а не иначе. Да и учить вас плохо – просто расточительно. Увы, не все командиры это хорошо понимают. Так, ладно, про это чуть позже поговорим.
Вы, как кадровые военные, думаю, понимаете, что обучение любого солдата стоит денег. Но хотя бы прикидывали, сколько стоит выучить, скажем, сержанта? Я сам пытался, но бросил на середине: терпения не хватило. Смотрите. Несколько лет вас кормят, поят, снабжают всем, начиная от зубного порошка и кончая папиросами. Платят вам жалованье. Платят жалованье командирам, которые вас обучают. Амуниция, оружие, патроны, гранаты. А сколько стоит построить казарму? А полосу препятствий, хотя бы такую лёгкую, как у нас? А тяжёлое вооружение?
Вы представляете себе порядок цифр хотя бы? Если винтовка СВТ-40, которая станет вашим основным оружием, стоит восемьсот восемьдесят рублей, то 76-миллиметровая Ф-22 стоит уже четырнадцать тысяч. Танк стоит несколько сотен тысяч рублей. Про бомбардировщики сказать? Или и так всё понятно? Отсюда вывод: Родина нас обувает и одевает не для того, чтобы мы в казарме штаны протирали. Так что все будут пахать как стахановцы. Это я вам обещаю!
Иван переглянулся с Егором. Обещание пахать по-стахановски их не напугало, десятикилометровый марш-бросок в качестве утренней разминки лучше всего характеризовал здешние порядки. Услышанное им только подтверждало правильность сделанных ранее предположений.
– Братуха, на фига нам танк-то?
– Курсант! Хотите спросить – спросите у меня, не отвлекайте соседа.
– Егор Вялков, пятое отделение! Товарищ командир, а танк тоже нужен для нашего обучения?
– Понимаешь, какое дело, Егор, – вкрадчиво начал Командир, – выяснили мы, что танком очень хорошо проверять, насколько качественно курсанты окопы роют. Даём мы тебе, скажем, два часа, учитывая зимний период, а потом танк по окопу проезжает, и если отрыто некачественно, это сразу видно.
Глядя на охреневшего курсанта, Командир не выдержал и рассмеялся, запустив цепную реакцию в зале.
– Зря смеётесь, товарищи, – насладившись вдруг наступившей тишиной, продолжил он. – Обкатку танками все пройдёте, а кроме этого научитесь ещё массе полезных вещей: выводить танк из строя, определять марку по силуэту, да и просто не паниковать при виде брони. Прокатитесь и снаружи, и внутри. Будете знать, как танкист видит поле боя, где у него мёртвые зоны. В общем, вас ждёт масса интересных и увлекательных открытий.
Отсмеялись? Теперь я вам приведу кое-какие данные. С тридцать седьмого года до середины тридцать девятого численность армии увеличилась с полутора миллионов до двух. Потом Германия нападает на Польшу – и у нас скачок до пяти миллионов. После Польской кампании численность падает, но ниже трёх миллионов не опускается. Сейчас численность армии порядка четырёх – четырёх с половиной миллионов, и к середине года планируется довести её до пяти миллионов. Кто-то хочет спросить или высказаться, товарищи?
Курсанты молчали. На этот раз командир не торопил, давая переварить полученную информацию.
В принципе, ничего нового Иван не узнал. Обучение солдат стоит денег, армия год от года увеличивается – это известно каждому. Но вот если смотреть на ситуацию, как её подаёт Командир, что же выходит? Содержание армии обходится очень дорого, но СССР пошёл на почти трёхкратное увеличение вооружённых сил. А учитывая кадровые дивизии, численность которых при мобилизации увеличится минимум вдвое… То есть партия и правительство считает необходимым иметь шести-семимиллионную армию? Если это не подготовка к большой войне, то что?
Иван поднял руку и, дождавшись кивка, глухим, чужим голосом спросил:
– Иван Жуков, 64-я стрелковая дивизия. Значит, летом война с Германией? Да, товарищ командир?
– Хороший вопрос, Иван. Отвечу так: лично я считаю – да! Будет! Есть другое мнение: Германия на СССР до разгрома Англии не нападёт. Его придерживаются многие руководящие товарищи. Чуть позже постараюсь объяснить, почему считаю это мнение ошибочным. Садись, товарищ Жуков. Хорошо, если я ошибаюсь, тогда у нас минимум полтора года. А вот если прав, то намного меньше. Тут вы можете мне сказать: «Ну, война с Германией – ничего страшного, немецкий пролетариат сам повернёт оружие против фашизма, и война закончится малой кровью на чужой территории». Так, товарищи?
Курсанты согласно закивали: кто ж устоит против такой силищи-то, да если ещё немецкие рабочие помогут? Хотя в голову кивающего вместе со всеми Ивана забрался червячок сомнения. Дураков-то наверху нет. И нарком товарищ Тимошенко, и Семён Михайлович Будённый, да и сам товарищ Сталин понимают всяко больше Ивана, и армию они не сокращают, а увеличивают. Как-то не вяжется шестимиллионная армия с лёгким походом вроде польского.
– Нет, товарищи! Неверно! Немецкий пролетариат, как и любой другой, за нас воевать не станет. И война не будет лёгкой прогулкой по чужим территориям. Вы, товарищи, не просто курсанты! Вы хоть и младшие, но командиры Красной армии, большинство – с боевым опытом. Комсомольцы и коммунисты! И должны чётко понимать: эти лозунги, звучащие с высоких трибун, – для мирного населения. Нельзя нормально работать в постоянной тревоге! В шахте или на стройке, в море или у классной доски невозможно постоянно ждать большой войны. Эти лозунги для всех, но не для нас!
Как сказал товарищ Ворошилов на Восемнадцатом съезде ВКП(б) 13 марта 1939 года: «Мировая буржуазия ищет выхода из тупика неразрешимых противоречий в озверелом фашизме, предоставляя ему полную свободу действий. Она поощряет его на военные авантюры, подталкивает на борьбу с Советским Союзом». Также Климент Ефремович особо отметил: «Современные войны, как об этом красноречиво свидетельствует Вторая империалистическая война, будут длительными, затяжными, разорительными».
Я ещё раз повторю: огромные траты на армию оправданы только в том случае, если армия костьми ляжет, но врага разобьёт. А если нет?! Если армия надеется на чью-то помощь, то на кой нам такая армия?! Тогда лучше отдавать эти деньги немецкому пролетариату. Командиры, повторяющие эти лозунги, или глупцы, или ещё хуже – подлецы, прикрывающие свою лень! Не желающие или не умеющие вести постоянную боевую учёбу!
Разумеется, возникают вопросы. Почему товарищ командир так категоричен в вопросе солидарности? Почему так уверен, что прав именно он? Чтобы ответить на них, нам с вами придётся пробежаться по истории Европы, точнее, по истории её колониальных завоеваний. Проследим, так сказать, истоки современной политической ситуации. Кто чем дышит и кто что хочет. Ну и рассмотрим непосредственно изменения, произошедшие в самой Германии с момента окончания Мировой войны по настоящее время. А также изменения, произошедшие во взаимоотношениях с другими европейскими странами. Приступим, товарищи. Дмитрий, прошу первый слайд.
«Всё-таки кино», – решил Иван, глядя из тёмного зала на засветившийся экран. В принципе, он не против ещё раз про Александра Невского посмотреть. Или это будет какой-то совсем новый исторический фильм? Или не кино? На экране застыла… Карта?..
– Итак, перед нами карта Европы, упрощённая, конечно, но для нашего разговора хватит. Все понимают, что на экране? Карту-то все читать могут, надеюсь? Если что непонятно – спрашивайте. Постараюсь объяснять подробно и просто.
Командир взял трость, раздался щелчок стопора, и вот уже указка со стальным двадцатисантиметровым жалом застыла в миллиметрах от центра экрана.
– Европа. Англия, Франция, Голландия, Испания, Португалия, Германия. – Тонкое жало трости поочерёдно обводило контуры называемых государств. – Не правда ли, знакомые всё лица? А теперь, Дмитрий, второй слайд, пожалуйста. Теперь перед нами карта мира.
Указка заскользила по экрану, очерчивая океаны и отмечая столицы.
– Вот, товарищи, на самом верху Ледовитый океан, а сразу под ним – это всё СССР. Вот где-то здесь Владивосток, а вот тут Москва, чуть выше Ленинград. Где-то здесь Берлин, далее Париж. Вот Лондон в устье Темзы. А вот здесь, на другом конце мира, будет американский город Нью-Йорк, но в шестнадцатом веке его ещё нет.
А этот квадрат – вся западная Европа, то, что мы видели на первом слайде. Вот Испания, а вот совсем маленькое пятно – Португалия. А теперь, товарищи курсанты, смотрите сюда. – Указка заскользила, обводя очертания обеих Америк и Африки. – Всё, что красного цвета – колонии Испании, жёлтого – Португалии. Так, просим Дмитрия показать следующий слайд.
Прошло сто лет, и что мы теперь видим? Появились новые цвета. Синий цвет – Англия. Видите, отвоевала у Испании восточное побережье Северной Америки и пошла в глубь континента. Множество владений в Карибском бассейне. Также Британия начинает захват юга Индии. Зелёный цвет – Франция. Практически вся территория современной Канады, а также владения в Карибском бассейне. Оранжевый – Голландия, владения в Западной Африке, Индии, восточный берег Южной Америки. Ну и все страны имели владения в Африке, на Ближнем Востоке и в Тихоокеанском регионе. Перечислять всё, да сколько раз из рук в руки переходило, дня не хватит.
Иван, продолжая внимательно слушать, не мог отделаться от мысли, что он волшебным образом перенёсся в другое место. Вот утром было тяжело, отделение изматерилось, перетаскивая этот грёбаный пулемёт через двухметровый забор. Но всё было понятно и привычно – армия. Жуков и сам гонял новобранцев до седьмого пота, чтоб меньше дури в голову лезло.
Но сейчас он точно в армии? В той самой части, где за подрыв себя гранатой отчисление, а качество вырытого окопа проверяют танком? Очень сомнительно. Скорее это похоже на класс, где студентам читают лекции мудрые преподаватели. Если, конечно, где-то существуют такие классы с удобными креслами, подготовленные к просмотру удивительных слайдов, а преподаватели используют в качестве указки трость с трёхгранным стальным жалом. Впрочем, об этом он подумает завтра, а сейчас, похоже, будет самое интересное.
– Вот, товарищи курсанты, добрались мы до тысяча девятьсот четырнадцатого года. Давайте посмотрим, кто что успел к этому времени прибрать к рукам. И конечно же, начнём мы с Британии. Как вы видите, синий цвет у нас разлит практически по всей карте: Канада, Австралия, Индия, значительная часть Африки, Карибы, территории на Ближнем Востоке, в Тихоокеанском регионе, острова Центральной Америки.
Далее Франция. Значительные территории в Африке, остров Мадагаскар, территории в Юго-Восточной Азии. Голландцы сохранили за собой Индонезию, Испания и Португалия – небольшие территории в Африке. И вот наконец-то появляется чёрный цвет – Германия. Она относительно недавно объединилась в одно государство и, как видите, успела к четырнадцатому году приобрести некоторые территории в Африке и немного в Тихом океане.
На этом месте от истории на время отойдём и вместе проанализируем полученную информацию. А Дмитрий включит свет, чтобы я мог вас видеть. Вижу, товарищи курсанты, у вас есть вопросы. Аркадий?
– Товарищ командир, выходит, империалистическая война была из-за права владения колониями?
– Верно, очередной передел мира. Все последние пятьсот лет за колонии шли непрерывные войны между европейскими державами. Первыми были Португалия и Испания, их вытеснили Франция и Голландия, которых затем значительно потеснила Великобритания. И вот появился новый игрок – Германия. Мощная промышленность не могла на равных конкурировать с Англией без дешёвого колониального сырья, и Германия потребовала свою долю пирога. Но, как вы знаете, Германия проиграла и должна была стать второстепенной европейской страной типа Испании или Польши.
Фишман, ты что стоишь? Орден ждёшь? Спросил – сел. Дай другим вопрос задать.
Командир жестом велел Аркадию садиться, а затем сделал выпад тростью в сторону Писаря, уже давно тянувшего руку:
– Излагай, курсант.
– Остап Нэтрэба, восьмое отделение. Товарищ командир, а можно два вопроса?
– Ну, давай два. Хотя дай угадаю. Один вопрос: «Почему Германия сейчас одна из самых влиятельных стран Европы, хотя по логике должна быть европейской провинцией?» Так?
– Так.
– Ну, а второй?
– Второй: а какие колонии были у нас, ну то есть у царской России? Или она за колонии не воевала?
– Правильные вопросы, курсант, своевременные и, как ни странно, взаимосвязанные. Про русские колонии я не рассказал по той простой причине, что их как таковых не было. А вот воевала Россия много, только в основном не за колонии, а чтоб самой не стать колонией. Давайте-ка я вам по-простому обрисую отношения России и Европы в последние пятьсот лет. Тогда и про Германию сами мне ответите.
Итак, представьте! Большая деревня. На одном краю живёт род Англичанина, рядом Француза, Испанца, Португальца, ближе к середине – Бельгийца, Голландца, Немца. Конечно, есть другие дворы: Поляка, Румына и так далее. А с другого края живёт Русский. Как в любой деревне, конечно, разное бывает: то Англичанин с Французом схватятся, то ещё кто. У Немца вообще братья друг друга лупят: решить не могут, кто главный.
А в какой-то момент Испанец и Португалец не захотели больше землю обрабатывать и вышли на большую дорогу. В мехах стали ходить, на золоте есть. Глядя на них, и другие тем же занялись. А Русский знай себе продолжает пахать, да год от года целину прирезает. Ну и достаток появился, конечно.
А чужое добро, сами знаете – татям как серпом по яйцам. В одиночку каждый ходил да еле ноги уносил от Русского. А потом всё больше ватагой пытались. Вот Француз в тысяча восемьсот двенадцатом году, считай, всю деревню привёл. Привёл и отхватил, по-русски говоря, по самые помидоры. – Командир показал интернациональный жест с согнутой в локте рукой.
На миг повисла пауза: не избалованные высокоинтеллектуальным юмором солдаты осмысливали услышанное. А затем зал грохнул. Курсанты топали ногами, сгибаясь пополам, и били ладонями по подлокотникам. Старались остановиться и вновь заходились смехом.
– Всё, хорош ржать, жеребцы стоялые. Вернёмся в нашу деревню и посмотрим, как у её жителей дела перед тысяча девятьсот четырнадцатым годом. Сразу скажу вам, что доходы бандитов сильно упали. Кого только могли, они уже ограбили и поработили. Весь мир поделён. Разграблено и частично уничтожено культурное наследие Индии, Китая, государств Центральной Америки, Ближнего Востока. Золото, серебро, рабы, пряности уже потоком не текут к ним в тёмные кладовые. Сейчас главные источники доходов – это сырьё и практически бесплатная рабочая сила.
Итак, смотрим. Вот богатый бандит Француз, вот промотавшие своё состояние Испанец и Португалец. Мелкие головорезы Голландец, Бельгиец, Итальянец. А это Англичанин. Учитывая, сколько золота и драгоценностей награбили европейцы, можно сказать, глава Братства кровавого кольца. В центре у нас Поляк, Швед, Турок, эти постоянно лезут к Русскому, постоянно отхватывают и снова лезут: то ли такие жадные, то ли такие тупые.
А Русский добрый. Но дурак, сто раз их прощал. Вот и сейчас: появился Немец, требует свою долю, так пообещали дурачку в своё братство его взять, наплели что-то про монарший долг, союзнические обязательства, толерантность. Русский и пошёл Немца бить вместе со всеми. Спрашивается: зачем? Пусть бы бандиты перебили друг друга. Но, товарищи курсанты, передел мира не состоялся, Германия проиграла. В восемнадцатом году в мире остались только две страны, которые могли бы удовлетворить колониальные аппетиты европейцев, и в первую очередь германцев. Это США и РСФСР.
И когда мы, товарищи, взяли власть в свои руки, к зависти и страху буржуев прибавилась ненависть. Они поняли, что теперь всё: или они нас, или мы их. И набросились всей сворой! И не только Европа. То, что мы называем интервенцией, было ещё одной мировой империалистической войной. Первая война объединённых сил империализма против коммунизма! И наше молодое, ослабленное государство доказало всем преимущество коммунистического строя, вышвырнув захватчиков со своей территории.
Так уж получается, товарищи, что большинство сидящих тут – дети гражданской войны. И сейчас напомню вам, какие именно страны под прикрытием помощи белогвардейцам пришли нас грабить. Дмитрий, следующий слайд, пожалуйста. Перед вами карта СССР. Рассказывать подробно обо всех перемещениях оккупантов, об их грызне между собой, о том, кто из беляков какие наши территории кому обещал за помощь, не буду. Очень долго. Только вкратце перечислю, какие страны что успели захватить, пока их не выкинули.
Германия и Австро-Венгрия оккупировали Украину, Белоруссию, Крым, Прибалтику. Турки – Грузию, Армению. Румыны – Бессарабию. Финны – Карелию. Японцы высадились во Владивостоке, грабили Сибирь и Дальний Восток. Чехословацкий корпус захватил Владивосток, по сути, начав открытую интервенцию. Англия притащила с собой войска своих марионеток – Канады, Индии, Австралии. Вместе оккупировали Русский Север, высадившись в Архангельске и Мурманске. Также разграбили Закавказье, юг Украины, Крым, Сталинград, бывший Царицын. США также высадились в Мурманске и Архангельске, оккупировали обширные участки Транссиба. Франция – Архангельск, Одесса, Херсон, Сибирь. Отличились тем, что привезли отряды из колоний.
Я не поленился и записал в блокнот номера частей, которые французы привезли к нам. Вот послушайте: 4-й африканский конно-егерский полк, 21-й полк туземных стрелков, 10-й полк алжирских стрелков, 1-й маршевый индокитайский батальон, 129-й батальон сенегальских стрелков.
Идём далее. Италия – Сибирь, в частности Иркутск и Красноярск. Греция – её части находились в Одессе. Польша – обширные территории Белоруссии, Украины, Литвы. В этой связи хочется напомнить, товарищи курсанты, что десятого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года декретом Совнаркома была признана независимость Польши. А уже двадцать первого февраля тысяча девятьсот восемнадцатого 1-й Польский корпус под командованием Довбор-Мусницкого занял Минск и по соглашению с австро-германским командованием вошёл в состав оккупационных войск. Вот такая солидарность по-польски.
Впрочем, солидарность по-английски, когда грабишь и истязаешь женщин и детей своего недавнего союзника, нисколько не лучше. Изюминка солидарности по-американски – обливать человека водой на морозе, пока он не превратится в кусок льда. Немцы, вывозившие с оккупированных территорий продовольствие подчистую, обрекая население на голод, также наплевали на все договорённости с Советами.
Короче, товарищи курсанты, времени рассказывать обо всех зверствах оккупантов, которые они творили на нашей земле, нет. Одно хочу сказать: вели они себя точно так же, как привыкли вести себя по всему миру. Русские для них – такие же животные, как аборигены Австралии или американские индейцы. Знаю, что практически у каждого из вас родственники пострадали в гражданскую, от интервентов ли, от белых ли – не так важно.
Если у кого-то будет интерес и хватит духу, у нас в библиотеке есть книга «Интервенция на Советском Севере. 1918–1920 гг.» – книга, можно сказать, новая, тридцать девятого года издания. Есть также подборка документов и публикаций в печати. Если будет желание, думаю, найдём время вас подробнее ознакомить с этими материалами. А теперь, может быть, курсант Нэтрэба сам ответит на свой вопрос? Почему Германия не стала второстепенной европейской страной?
Писарь, как и все, немного обалдевший от вороха свалившейся на него информации, неуверенно ответил:
– Товарищ командир, выходит, Англия и Франция готовили Германию к войне с СССР? Только ведь не сходится тогда: Германия с Англией воюет, а с нами вроде как дружба?
– Правильно, готовили. Последний шанс у буржуев остался. Темпы нашего роста во всех отраслях показывают: ещё пять-десять лет – и мы будем им не по зубам. Вот и планировали они использовать Германию в качестве тарана. Только как пауки в банке не могут договориться, так и эти готовы сожрать друг друга при любой возможности.
А хотите, товарищи, попробуем предположить, какие страны на что надеялись в середине двадцатых, когда начали поддерживать немецких фашистов? Никто не возражает? Тогда опять по порядку, и ненадолго вернёмся в нашу деревню. Итак, представьте, на противоположном от Европы берегу озера есть деревня Америка, населяют её индейцы: ирокезы, чероки и другие чингачгуки. Кроме того, что европейцы их постоянно грабили, сюда же по разным причинам перебрались самые отмороженные отпрыски бандюков со всей Европы.
Терпеть порядки Англичанина им очень быстро надоело, и они, хорошенько его отметелив, стали жить самостоятельно. И даже переплюнули в жестокости своих предков, планомерно уничтожая коренных жителей Северной Америки. Теперь на месте домов Ирокеза, Чероки, Лакота и других индейцев одно огромное хозяйство Американца. Знакомьтесь – Соединённые Штаты Америки, или, как у нас принято говорить, Североамериканские Соединённые Штаты.
Вот с США и начнём. Итак. На что они рассчитывали? Какая им польза от сильной Германии? Причём, заметьте, Германии, как и раньше, требуются колонии. Но теперь добавилась необходимость реванша за позорный Версальский мирный договор, к которому её принудили Англия и Франция.
Удивитесь вы или нет, но для США, оказывается, выгодна как война Германии с СССР, так и война Германии с Англией и её союзниками. Один вариант – Германия разбивает войска СССР. Тут выгода очевидна: первое в мире государство рабочих и крестьян перестаёт существовать, да плюс США захватывает обширные владения на Дальнем Востоке и в Сибири. Возможно, будет договор с Японией. Например, всё, что севернее Амура, отходит к США, что южнее – к Японии.
Второй вариант – Германия разбивает силы союзников. Америка в этом случае захватывает многочисленные британские и французские колонии по всему миру. Канада, Африка, Индия, Австралия – всё это переходит под контроль США. Даже без поражения, при существенном ослаблении, Англия потеряет контроль над частью колоний. Его перехватят значительно более сильные в промышленном плане американцы. А самим США при любом раскладе опасаться нечего: отсидятся за океаном, под прикрытием своего мощного флота.
Дальше. На что надеялась и какие выгоды предполагала Англия? При варианте, когда Германия разбивает Красную армию – уничтожение СССР, это раз. Повторение интервенции двадцатых годов – два. Захват стратегических портов, нефтепромыслов в районе Баку, да в принципе всего, до чего руки дотянутся, – три. Но и нападение Германии на Францию тоже Англию устраивало. В этом случае неизбежно произошло бы ослабление как Германии, так и Франции. И Британия получала контроль над частью африканских колоний Франции. Ну, а в победе англичане не сомневались. Тут были и недооценка вооружённых сил рейха, и предположение, что Польша и СССР, как и в мировую войну, присоединятся к странам Антанты. И русские опять будут проливать кровь за интересы буржуинов.
Следующая у нас Франция. По большому счёту, расчёты те же, что и у британцев. Разобьют немцы большевиков – хорошо, да ещё оккупируем территорию, сколько сможем. На нас же напасть не посмеют, а если нападут, опять навалимся скопом с двух сторон и победим. Нужно отметить, что по Версальскому договору Франция вернула Эльзас и Лотарингию. Взаимное ослабление Германии и СССР также Францию устраивало. Всё же лягушатники немцев побаивались и даже построили линию мощных укреплений на границе, названную линией Мажино.
И наконец, Польша – вишенка на торте. Именно благодаря ей Германия сейчас воюет с Англией. И спрашивается: на что надеялись паны в тридцать девятом, идя на обострение конфликта с Гитлером? А я вам скажу: всё становится ясно, если вспомнить, что шляхтич от природы существо жадное, глупое и спесивое. Немного истории. По Версальскому договору Польша получает выход к морю, создав на бывшей территории Германии Поморское воеводство. Далее, в тридцать восьмом при разделе Чехословакии она аннексирует Тешинскую область.
И так ей понравилось территориями прирастать, что паны придумали «хитрый» план – не пущать немцев на свою территорию. Тогда Гитлеру за выход к границам с СССР придётся воевать со Словакией и Румынией. Ну а уж там умные поляки не оплошают, прирежут себе землицы-то. А чего бояться? Вооружённые силы Польши и сами сопоставимы с вермахтом. Да и не одни они, Франция и Англия помогут, договор о взаимной обороне у них есть. Вот и видели паны в своих сладких снах Речь Посполитую от можа до можа. А Гитлер взял и вместо того, чтобы договариваться, за семнадцать дней поставил Великую Польшу в коленно-локтевую позу да отодрал без вазелина.
Так что, товарищи курсанты, растила Европа немецкую овчарку, чтоб на СССР натравить, и не заметила, как вырастила волка. А поляки этого волка дёрнули за хвост, развернув пастью на запад. С чем мы их и поздравляем. Но если для захвата Америки или Австралии европейцам никакие законы были не нужны, то сейчас, готовясь к войне с СССР, Гитлер официально объявил славян недочеловеками. Понятно теперь, что Германия хочет? Реванша и колоний она хочет, а не солидарности. Про немецких коммунистов вы и сами знаете, товарищи. А Чехословакия, Польша, Африка или СССР – империалистам всё едино.
Ну что, товарищи курсанты, с немецкой солидарностью мы разобрались. Теперь предлагаю разобраться с немецким государством в целом. Посмотрим, как из кастрированной в восемнадцатом году немецкой шавки оно к сорок первому стало матёрым волком. Попробуем оценить по следующим параметрам: территория, население, промышленность, вооружённые силы. Итак, смотрим, что потеряла Германия по Версальскому мирному договору. Если вы внимательно слушали меня, то уже знаете, что как минимум два государства получили немецкие земли. Это Франция и Польша. Кроме них германскими территориями приросли Дания, Бельгия, Литва и Чехословакия.
В целом Германия потеряла тринадцать с половиной процентов территории и все свои колонии. Эти потери лишали Германию десяти процентов её производственных мощностей, двадцати процентов объёмов добычи каменного угля, семидесяти пяти процентов запасов железной руды и двадцати шести процентов выплавки чугуна.
Версальский договор практически разоружал Германию. Её армия не должна была превышать сто тысяч, а флот – шестнадцать тысяч человек. Германии запрещалось иметь самолеты, дирижабли, танки, подводные лодки и суда водоизмещением более десяти тысяч тонн. Её флот мог включать шесть лёгких броненосцев, шесть лёгких крейсеров, а также по двенадцать эсминцев и торпедных катеров. Кроме этого у Германии забрали весь её флот, как военный, так и торговый, около тысячи паровозов и более двухсот тысяч вагонов. Также на Германию была наложена репарация в размере двухсот миллиардов золотых марок, что соответствовало – только вдумайтесь в цифры! – семьдесят одной тысяче тонн золота.
Разумеется, Германия не смогла выполнить такие обязательства. И в начале тысяча девятьсот двадцать третьего года Франция оккупирует Рурскую область. Оккупация Рура лишила Германию ещё семи процентов территории с населением в три миллиона человек, семидесяти процентов добычи каменного угля, пятидесяти четырёх процентов выплавки чугуна и пятидесяти трёх процентов стали. К концу года страна была на грани развала и анархии, гиперинфляция привела к тому, что отапливать помещения стало дешевле банкнотами, чем углём. Буханка хлеба стоила более трёхсот миллиардов марок.
Череда выборов, перевыборов и отставок правительства, постоянные забастовки и волнения среди рабочих поставили Веймарскую республику в конце двадцать третьего года на грань не только экономического, но и политического краха. Почему я так подробно перечисляю? Чтобы стало ясно: Франция, проводившая последовательную политику по расчленению единой Германии, к концу двадцать третьего года добилась своего. Без помощи извне Германия неизбежно скатывалась в пропасть анархии и распадалась на отдельные земли.
Но, товарищи, это противоречило интересам Британии и США. Им нужна была единая Германия, и не только как противовес Франции. Почему именно в конце двадцать третьего года они «прозрели» и вынудили Францию вывести войска из Рура? Потому что к двадцать третьему году уже стало ясно: большевики выиграли гражданскую войну. Если Британию больше заботило усиление Франции, то у США были более далеко идущие планы. В обмен на стабилизацию обстановки в Германии американцы, по сути, получили право скупать немецкую промышленность, чем они с успехом и занялись. А уже с середины двадцатых годов США по непроверенным данным стали поддерживать фашистов.
В начале тысяча девятьсот тридцать второго года германское правительство заявило, что оно прекращает репарационные платежи. В это самое время начинается захват власти фашистами во главе с Гитлером. Уже летом тридцать четвёртого года Гитлер становится единоличным диктатором Германии. Менее чем через год стотысячный рейхсвер заменяется на миллионный вермахт, создаются танковые войска и восстанавливаются военно-воздушные силы. Отменяется демилитаризация Рейнской зоны. Фашистская Германия начинает оправдывать надежды, возложенные на неё мировым империализмом.
С тысяча девятьсот тридцать шестого года Германия активно участвует в гражданской войне в Испании против народного правительства. По некоторым данным, на стороне Франко воевали до пятидесяти тысяч немецких солдат. Также немцы поставляли франкистам самолёты, танки, артиллерию, различное вооружение и средства связи.
Весной тридцать восьмого под одобрительное молчание Запада аннексируется Австрия. Территория Германии увеличивается на семнадцать процентов, население – на десять процентов. Разумеется, в распоряжении Гитлера оказываются промышленность и полезные ископаемые Австрии. Относительно небольшие вооружённые силы вошли в состав вермахта, образовав, в частности, три горно-стрелковые дивизии.
Осенью всё того же тридцать восьмого года, но уже при непосредственной и весьма энергичной дипломатической поддержке США, Британии и Франции, Германия аннексировала Судетскую область Чехословакии. В марте тридцать девятого оккупирована оставшаяся часть Чехии, также аннексирована часть территории Литвы, включающая город Клайпеду. Сдавшаяся без боя Чехия стала настоящей оружейной мастерской для Третьего рейха. В частности, на вооружение германской армии поступили сотни чешских бронеавтомобилей, танкеток и лёгких танков. А также стрелковое оружие, автотранспорт, орудия и миномёты.
Так, смотрим очередной слайд. Вот, товарищи, Германия перед нападением на Польшу. Как мы видим, территория сопоставима по размерам как с Польшей, так и с Францией. Последняя ещё считает, что крепко держит немецкую овчарку на поводке.
Иван, и до этого слушавший внимательно, вообще перестал дышать. Польша. Мало того, что очень интересно, так ведь это вам не древняя история про индейцев и даже не Версальский договор двадцатилетней давности. Западную Украину и Белоруссию освободили практически вчера, даже среди них есть те, кто принимал в этом участие. И, если верить Командиру, год-два – и двинемся дальше, освобождая европейский пролетариат от оков капитализма. Тихонечко осмотревшись, Иван убедился, что даже непоседливый Братуха слушает чуть ли не с открытым ртом.
– …И у них были на то основания. По нашим данным, если Германия к первому сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года развернула на востоке порядка сорока пехотных и десяти механизированных дивизий, то Польша предполагала развернуть также порядка сорока пехотных дивизий, одиннадцать кавдивизий плюс несколько моторизованных бригад. По итогам мобилизации численность польской армии должна была составить один миллион пятьсот тысяч человек.
Но использование современной тактики и подавляющее превосходство в танках и авиации позволили вермахту за семнадцать дней разбить вооружённые силы Польши. На осень тридцать девятого года люфтваффе состояла из четырёх тысяч самолётов. Танков было около трёх тысяч. Всего же численность сухопутных сил вермахта оценивалась примерно в три миллиона человек.
Говоря о немецко-польской войне, нельзя обойти вниманием и действия Советского Союза. Благодаря гениальному предвидению товарища Сталина, Красная армия не только освободила западных украинцев и белорусов от двадцатилетнего польского ига, но и не дала гитлеровской Германии захватить исконно русские земли.
Вот, товарищи курсанты, – хищное жало указки заскользило по карте, очерчивая новые границы СССР, – Буг, Сан, граница с Венгрией, с Румынией. Даже на глазок видно, что территория Западной Украины и Западной Белоруссии, оккупированная Польшей, составляла чуть ли не половину польского государства. Красная армия под руководством Коммунистической партии освободила территорию в сто девяносто шесть тысяч квадратных километров, на которой проживало тринадцать миллионов человек.
Теперь давайте посмотрим, что получила Германия. Она не только вернула земли, отошедшие Польше после мировой войны, но и присоединила территорию Западной Польши. Это, товарищи, если считать вместе, примерно двести тысяч квадратных километров, на которых проживало более двадцати миллионов человек. Нужно ли говорить, что вся польская промышленность перешла на обслуживание интересов военной машины Германии? Также педантичные немцы приняли на вооружение большое количество самого разнообразного польского оружия, начиная от бронепоездов и заканчивая минными тральщиками.
В какой-то момент Иван понял, что чувство лёгкой эйфории, в которой он пребывал последнее время, исчезло, уступив место лёгкому дискомфорту. По мере того, как мозг анализировал полученную информацию, Иван всё сильнее испытывал неосознанное чувство тревоги. Утверждение командира о том, что лёгкой война не будет, наполнялось конкретным смыслом. Бравые победные лозунги оказались вытеснены информацией о противнике – а он уже не рассматривал Германию иначе.
Факты, услышанные здесь Иваном, новостью не являлись, но собранные воедино, они зазвучали в совсем другом, грозном тоне. Видеть на слайдах, как чернота всё больше растекается по Европе, было неприятно. Германия, поглотив Польшу, и не думала останавливаться. Франция, Бельгия, Голландия. Малой кровью на чужой территории – немцы воевали именно так, но от этого становилось ещё тревожнее. Норвегия, Дания. Слайд сменялся слайдом, и казалось, страны Европы закончатся быстрее, чем Германия утолит свой территориальный голод.
– Ну, что, товарищи курсанты, не устали? Может, кто хочет ноги размять? Нет желающих? Тогда подведём итоги. К концу тысяча девятьсот двадцать третьего года Германия занимала территорию в четыреста семьдесят тысяч квадратных километров с населением около шестидесяти миллионов человек. Экономика, промышленность, финансовая система – всё лежало в руинах. Безработица, забастовки, гиперинфляция. Стотысячная армия без тяжёлого вооружения годилась для полицейских функций, но никак не для обороны страны.
А теперь смотрим, что Германия имеет сейчас. Перед вами страны Европы на начало этого года. Давайте рассмотрим вот эту тёмную кляксу, занимающую практически всю левую часть карты. Вот чёрное ядро в середине – территория Германии на двадцать третий год, тёмно-синие – территории, присоединённые к Германии на настоящий момент. Серый цвет – Франция, Норвегия, Голландия, Дания, немецкие марионетки, где правительство выполняет лишь декоративные функции. Коричневым обозначены союзники Германии – Италия, Финляндия, Румыния, Словакия, Венгрия, Болгария.
Общая площадь перечисленных государств составляет более двух миллионов квадратных километров. Я не удивлюсь, если уже в этом году фашисты захватят Югославию и Грецию. Но пока этого не произошло, мы их не учитываем. Население: собственно Германия – девяносто миллионов, сателлиты – ещё шестьдесят миллионов и союзники – семьдесят три миллиона. Итого двести двадцать три миллиона человек. Много это или мало? Для сравнения, население СССР сейчас порядка ста шестидесяти семи миллионов. Перечислять все фабрики, заводы, рудники не буду, и так понятно, что в случае большой войны вся промышленность будет работать на вермахт.
Давайте попробуем хотя бы приблизительно оценить военную мощь Германии и её союзников. Точных цифр мы, конечно, не знаем, но постараемся отследить тенденции, происходящие в вермахте последние годы. Смотрим. Против Польши Германия выставила сорок пехотных дивизий, против Франции – уже порядка ста сорока. По оценкам Генштаба, до конца года число пехотных дивизий вермахта увеличится до двухсот пятидесяти – двухсот восьмидесяти. Против нас они смогут выставить сто пятьдесят – сто восемьдесят дивизий, плюс примерно двадцать дивизий дадут союзники.
То есть в случае войны Красной армии будут противостоять – ну возьмём среднее значение – сто восемьдесят пять дивизий. Сто! Восемьдесят! Пять! Полнокровных немецких дивизий, имеющих двухгодичный опыт победоносной войны. Есть, товарищи, и среди нас бойцы с таким опытом, в частности, финским. Вот давайте их и спросим, что они думают о перспективах войны с таким противником. Например, старший сержант Арсений Архипов. Воевал на Карельском перешейке, награждён орденом Красной Звезды, имеет ранение. Давайте попросим встать товарища Архипова.
Из центра зала поднялся рослый светло-русый немного растерянный парень.
– Архипов Арсений Семёнович, старшина 3-го отделения. В финскую воевал в разведроте 49-й стрелковой Краснознамённой дивизии.
– Слушай, Арсений, вводную. Германия и её союзники на восточном театре боевых действий. Сто восемьдесят пять дивизий, численность личного состава порядка трёх – трёх с половиной миллионов человек. Современная авиация и бронетехника. Также учти, вермахт очень мобилен: порядка шестисот тысяч единиц автотранспорта. Практически каждый десятый немецкий солдат – водитель. Множество инженерно-сапёрных и штурмовых частей.
Территория Восточной Пруссии имеет плотную каменную застройку и сеть ирригационных каналов, что затрудняет наступательные действия. На территории противника имеются как горные массивы – Альпы, так и крупные реки – Висла, Одер, Дунай, Эльба. Силы СССР – предположительно до двухсот стрелковых дивизий общей численностью в четыре-пять миллионов человек. Превосходство в танках и авиации, но, пожалуй, более слабый флот и худшее обеспечение войск автотранспортом. Вот, Арсений, как думаешь, получится быстро и малой кровью или придётся повозиться?
– Так… Это… Быстро не выйдет. Думаю, товарищ Командир… С финнами-то, почитай, полгода бодались… Это… Год?
– Ты меня спрашиваешь? Это не таблица умножения, я правильный ответ не знаю. Но согласен, что год – это минимум, а то и на все два застрянем в Европе.
Иван окончательно запутался в своих эмоциях. И решив для себя: «Войне быть», перестал переживать. Мысли его приняли другое, более приятное направление. Сержант Жуков задумался о наградах, которые, несомненно, получит такой бравый солдат, как он. Будет не стыдно и деду, георгиевскому кавалеру, отчёт дать. Да и в клуб зайти, сверкая орденами, – милое дело. М-да, милое дело, с орденами он быстро справится: какая девка устоит-то.
Вот чем его наградят, Иван ещё не решил. Звёздочки? Или сразу два Знамени? Пожалуй, два Знамени – это он хватил. Из тех командиров, которых он знает лично, два ордена Красного Знамени есть только у комполка, прошедшего Испанию. Даже у комдива был один орден. А здесь у уставного капитана. «Одно Знамя и одна Звёздочка – вот, пожалуй, будет в самый раз», – решил Иван.
От капитана мысли плавно перетекли к Командиру. Кто он? В каком звании? Какие имеет награды? Молодой, значительно меньше тридцати, хотя и выглядит старше. Хорошая физическая форма и стальная воля. Что ещё? Воевал в финскую, отморозил пальцы, но остался в строю. Звание… Майор? Полковник?.. По должности, скорее, второе, а по годам – первое, поди разбери. Награды? Ну, наград, наверно, не меньше, чем у капитана будет, или больше.
Впрочем, какая разница. Главным в Командире было другое. Командир, если можно так сказать, отличался от всех прошлых командиров Ивана. Вон, например, практически не упоминается Коммунистическая партия и товарищ Сталин и их главенствующая роль в победе…
Иван задумался. Роль товарища Сталина в колониальных захватах Португалии или, например, в оккупации французами Рурской области как бы неочевидна. И вообще. Комсомолец Жуков резко оборвал свои размышления, решив, что такие мысли не сержантского ума дело, этак они и до троцкизма довести могут. Про безоговорочное преимущество Красной армии под руководством партии Ленина и лично товарища Сталина он же не сам придумал, это слова товарища Ворошилова.
Не думать получалось плохо. Авторитет товарища Ворошилова непререкаем, но и против фактов не попрёшь. Разрозненные факты о Германии, сложившиеся в голове Ивана в цельную картину, просто кричали о сильном противнике. Может быть, понимать Командира следует так, что врага разобьём на его территории, но победа дастся нелегко, и потери будут немалыми? Потом, это же не в тесном кругу сказано, не после стакана настоянного на хрене самогона. Значит, это официальная позиция Генштаба?
Окончательно запутавшись, сержант Жуков смог сделать лишь один вывод: Командир с говорящим позывным Белый Медведь не боится ни бога, ни чёрта, а знает побольше многих со звёздами на петлицах. И сейчас, опять же, если почти все командиры, с которыми пришлось столкнуться сержанту за годы службы, как бы снисходили до младших по званию, общаясь по типу «твоё дело – приказы исполнять, а думать я буду», то Командир, наоборот, тянул их вверх, поднимая до своего уровня. Трудно передаваемое словами это ощущение сопричастности и боевого братства, появившееся ещё той незабываемой ночью, крепло, вызывая одно желание – ни при каких обстоятельствах не подвести боевых товарищей.
«Ладно, подумаю об этом завтра», – решил Иван, опять превратившись в одно большое ухо. Да и Архипов уже перестал отвечать на вопросы Командира о Зимней войне.
– Вот, товарищи, грязь, кровь, потери, и это ещё относительно успешное направление. А по другую сторону Ладожского озера, в Карелии, где воевал другой наш курсант, Белов, вообще две дивизии попали в окружение. И вышли далеко не все, потеряв огромное количество тяжёлого вооружения. – Командир помолчал, вспоминая далеко не самый приятный эпизод своей жизни. – Продолжим. Как показывает опыт Зимней войны и как учит нас устав, боец должен хорошо уметь как наступать, так и обороняться. Но, увы, из-за нехватки времени нам придётся выбрать что-то одно. Какие будут предложения, товарищи курсанты? Так, Аркадий.
– Товарищ командир, я считаю, Красная армия есть армия наступательная. Значит, мы прежде всего должны уметь наступать. Как написано в уставе…
– Садись, Аркадий, – перебил его Командир. – Как написано в уставе, все присутствующие знают. Дай другим высказаться. Вижу, Нэтрэба руку тянет, прошу.
– Товарищ Командир. Я считаю, что нужно учиться наступать, потому что наступать мы будем больше, чем обороняться.
– Принято. Садись. Вижу поднятые руки. Вот, курсант с левого края.
Обернувшись, Иван увидел высокого, нескладного парня. «Наверно, в деревне все Жердью зовут», – подумал он. Даже лицо у парня было узкое и длинное.
– Александр Бочкин…
Что сказал Бочкин дальше, Иван не услышал: во-первых, зал взорвался хохотом, во-вторых, Жуков сам пытался просмеяться, утирая слёзы, выступившие на глазах. Представить более неподходящую фамилию для тощего курсанта было просто невозможно.
– Отставить смех! – сказанная на полтона тише команда произвела эффект щёлкнувшего перед лицом кнута.
В себя Иван пришёл оттого, что, сидя по стойке смирно, не получалось вытянуть руки по швам. Через что прошёл командир, чтобы выработался такой командный голос, сержант даже думать не хотел.
– Продолжай, курсант.
– Александр Бочкин, – с нажимом повторил длинный, – третье отделение. Я думаю, нужно учиться наступать. У нас появилось много новой техники: самолёты, танки, автомобили. Нужно учиться применять всё это в наступлении.
– Понял твою мысль, Александр. Присаживайся. Ага, Арсений руку тянет. Давай, докладывай, что думает человек воевавший.
– Товарищи! Я, как коммунист, буду говорить прямо! Учиться наступать нам ой как надо! Многие бойцы, даже многие командиры, наступать не умеют. Я много могу рассказать, как мы воевали, как наступали. Но я другое скажу, товарищи. Всю зиму тридцать девятого две – две, товарищи! – армии не могли взять Карельский перешеек из-за финских дотов. А потом появился один сапёрный батальон. Один батальон! Товарищ Командир, думаю, лучше знает, что это за батальон и где обучался его личный состав. Но факт, после недели подготовки сапёры доты подорвали. И если у меня появился шанс научиться так воевать!.. Я, товарищи, как коммунист, как красноармеец, этот шанс не упущу!
– Что ж, спасибо, товарищ Архипов, за честное, принципиальное мнение. Садись, Арсений. А мы поступим проще. Кто за наступление, поднимите руки. Ага, почти все, да не все. И вижу я среди тех, кто против, Игоря Белова. Вставай, курсант Белов, объясняй, почему руку не поднял.
– Я, товарищ командир, согласен с курсантом Архиповым и в том, что воевать многие не умеют, и в том, что нам шанс такой выпал. Но если выбирать одно, то я бы хотел сначала научиться воевать в обороне.
– Садись, Игорь, ясно. Продолжим, товарищи курсанты. Вас я услышал, а теперь перед принятием окончательного решения давайте вспомним, в чём принципиальные отличия наступления от обороны. Соберём, так сказать, в кучу и проанализируем.
Первое и самое важное – инициатива. Атакующий владеет инициативой, то есть выбирает место и время атаки. Обороняющийся, соответственно, воюет там и тогда, где и когда решит противник. Думаю, объяснять разницу не нужно. Как-никак передо мной сидят боевые командиры, а не гимназистки.
Второе. Рассмотрим такой параметр, как наряд сил. Владея инициативой, атакующий сможет собрать столько сил и средств, сколько необходимо для успеха операции. По-простому, если военачальник не клинический идиот, то на участке прорыва будет не просто больше самолётов, танков, артиллерии и пехоты, чем у противника, а будет проведена тщательная подготовка, начиная разведкой и заканчивая частями инженерного обеспечения. Обороняющиеся, разумеется, до подхода подкреплений будут воевать в численном меньшинстве и, как правило, без средств усиления.
Третье отличие, вытекающее из первых двух, – порядок. Атакующие действуют по плану и, соответственно, более упорядоченно. Оборона – это всегда импровизация. Да, оборона тоже планируется, но предугадать когда и где, а главное, какими силами враг будет наступать, с большой степенью точности очень трудно. Поэтому зачастую такие планы актуальны до первого выстрела.
Обращаю ваше внимание, товарищи курсанты: при неудачном наступлении порядок, как правило, не падает. Вышестоящие штабы не теряют связь с нижестоящими, полковые и батальонные командиры имеют связь со своими подразделениями. Части своевременно получают боеприпасы, горючее, еду. Раненым оказывается медицинская помощь, технику вывозят с поля боя на ремонт. Тут нужно оговориться: так происходит при пассивной обороне, без контратакующих действий обороняющихся. При удачной обороне происходит то же самое: связь не нарушена, снабжение не прервано.
Далее. При удачном наступлении может происходить временная потеря управления: отрыв, как правило, кавалерийских и механизированных частей от баз снабжения, штабов, медсанбатов. Наступающие части могут оказаться блокированными и окружёнными. В этом случае теряется связь между вышестоящими штабами и частями, прорвавшими оборону. Но тут нужно понимать, что части, ушедшие в прорыв, условно управляемы, они действуют по ранее согласованному плану, не теряют боеспособность и организационную структуру.
Ну и последний случай – это неудачная оборона. Думаю, что происходит в этом случае, подробно объяснять не надо: потеря снабжения, связи, управления. В худшем случае – паника и дробление соединений на части с последующим окружением и уничтожением. Одним словом, хаос. Контратаки обороняющихся, соответственно, всё переворачивают с ног на голову.
И что у нас выходит, товарищи? А выходит вот что. При любом наступлении и удачной обороне порядок высокий, а вот при неудачной обороне он резко снижается. Чем эта закономерность интересна для нас? А вот чем. При высоком порядке роль полководца на самом высоком уровне, а роль нижестоящих бойцов и командиров сводится к точному выполнению приказа. Но если порядок падает, также снижается роль полководца. И это, товарищи, компенсируется возросшей ролью нижестоящих командиров, вплоть до командиров отделений. Им, товарищи, не имея чётких приказов сверху, приходится импровизировать и брать ответственность на себя.
А чтоб вы не сомневались, сейчас подробно разберём оба случая.
Наступление. Тут чем выше штаб, тем важнее его роль. Если правильно выбрано место, время и необходимые силы, проработаны последовательность действий и взаимодействие всех участников, то вероятность успеха очень высока. Даже ошибки нижестоящих штабов, недостаточная подготовка отдельных бойцов и командиров или недостаточная техническая подготовка хоть и приведут к увеличению потерь, но не смогут сорвать операцию.
Обратная ситуация, если изначально выбран неверный план наступления. Тогда грамотные тактические действия приводят только к ожесточению боевых действий. Примерами служат множественные «мясорубки» империалистической войны. Если очень просто и коротко, насыщение боевых порядков обороняющихся автоматическим оружием, прежде всего пулемётами, привело к тому, что атакующим стало не хватать подвижности для развития наступления.
Для наглядности вам простой пример. Допустим, я хочу вывести противника из строя и бью его тростью в кадык. Даже если по каким-то причинам лезвие не выскочит, противника я из строя выведу. А вот если я выберу, скажем, ногу, то выскочит лезвие или нет, всё равно фатальным ущерб для врага не будет.
А что происходит в обороне? Даже не берём ситуацию с потерей управления и окружением. Смотрим, как развиваются события с самого начала. И начинаем сверху. Комфронта узнаёт, что один из участков фронта атакован. Что он может сделать? Дать приказ о выдвижении резервов. Всё. Фронт – это несколько сотен километров, значит, даже подвижные резервы, такие как танковые корпуса, смогут прибыть к месту боя в лучшем случае в течение нескольких часов.
Спускаемся ниже, на дивизионный уровень. Если артиллерию комдив сможет перенаправить практически сразу, то с резервами так не выйдет. Уставная ширина фронта, занимаемая дивизией, – восемь-двенадцать километров, глубина – четыре-шесть километров. Вывод: резервы также придётся ждать, скажем, от нескольких минут до получаса.
И кто, выходит, встретит атаку первыми? Кого в траншеях будут гвоздить авиация и артиллерия, утюжить танки? Уже догадались, товарищи курсанты? Правильно, бойцы и командиры от комбата и ниже. И прежде всего от них будет зависеть, устоит оборона до подхода подкреплений или нет.
И вот из всего вышесказанного делаем вывод: в современной наступательной армии, а именно такой является Красная армия, солдаты прежде всего должны уметь наступать. Но вас, товарищи курсанты, как вы уже поняли, будем обучать немножечко другому. Чему? Ну, наступать вы уже умеете, всё-таки кадровые командиры. И именно потому, что вы кадровые командиры, причём одни из лучших, учиться вы будете по усложнённой программе, с уклоном в оборону. А чтоб жизнь вам мёдом не казалась, товарищи курсанты, обороняться научитесь в самых тяжёлых условиях.
А сержант Жуков, слушая, как Командир пугает их трудностями службы, вдруг вспомнил семью. Частенько отец так же стращал Ивана с братьями перед работой: «Ванька, Пашка, Петька! Ох и придётся нам сегодня потрудиться, успеть бы дотемна». И младший Ванька старался изо всех сил, а потом радовался, что успели задолго до сумерек. В одиннадцать лет, окончив начальную школу, Иван уехал к тётке в большой город Рязань, учиться дальше. Как ни странно, по совету местного попа, отца Михаила. Где-то за полгода до своего ареста пожилой настоятель сельской церкви, встретив Иванова деда, порекомендовал отправить Ивана учиться дальше, отметив его светлую голову и явные успехи в науках.
Вот и сейчас Иван вспомнил напутствие, данное ему отцом: «Учиться будет ох как трудно, сын, но ты первый из нашего рода, кто получит образование. Когда будет особенно трудно, помни, сын, ты учишься за всех нас». Значит, буду учиться, решил Иван, да и учиться здесь будет интересно. А Командир, похоже, подходит к самому интересному.
– Авиация, артиллерия, танки и пехота – вот четыре принципиально разных противника. Что должна знать и уметь пехота при встрече с ними? Если вражеский бомбардировщик сбивает наш ястребок, если вражеский танк поджигает наш стальной «Клим», а вражескую пехоту рассеивает Красная артиллерия, пехота должна радоваться и, если позволяет обстановка, кричать «ура» и подбрасывать вверх пилотки. Умеете кричать «ура» и подбрасывать вверх головные уборы? Не сомневаюсь, что умеете. А что делать пехоте, когда она осталась одна, когда средства усиления не успели или заняты на другом участке? Аркадий, ты чего руку тянешь? «Ура» кричать не умеешь? Или шапку подбрасывать?
– Никак нет, товарищ командир. Умею. У меня вопрос. – Смутить сержанта Фишмана было нелегко.
– Ну, раз есть, задавай, Аркадий.
– Товарищ командир, против танка боец гранату кинет, в пехоту вражескую из винтовки стрелять будет. А самолёт он разве может сбить? Ну, кроме как случайно.
– Первое, Аркадий, не беги впереди паровоза. Второе, воюют не солдаты каждый сам по себе – воюют подразделения. А вот то, что спросил и сел, молодец. Хорошо, давайте сейчас отвечу вкратце, а как эффективно воевать против каждого из вышеперечисленных противников, подробно узнаете в процессе обучения.
Авиация. Главное оружие солдата против авиации – это лопата. Так, а где смех? Не смеётесь. И курсант Фишман не смеётся. Что ж вы, товарищи курсанты, так бегать не любите? Может быть, вы и копать не любите? А придётся. Копать, копать и ещё раз копать. Запомните, главное оружие против авиации – лопата. Лопатой вы сможете отрыть щель, в которой благополучно переживёте налёт. При встрече с авиацией противника задача пехоты – выжить. Выжил – значит победил.
А теперь насчёт «сбить случайно». Конечно, если солдат один, то правильнее всего будет укрыться. Но вряд ли самолёт будет гоняться за одним солдатом. Да и в прифронтовой полосе бойцы передвигаются всё-таки чаще в составе подразделения. И не всегда есть возможность закопаться в землю. Авианалёт может застать, например, на переправе или просто на марше. Конечно, бомбардировщику, летящему на высоте более двух километров, вы ничего не сделаете. Но есть ещё пикирующие бомбардировщики и истребители. Пикировщики атакуют с высоты от пятисот метров до километра, истребители могут атаковать ещё ниже.
Что может сделать боец с «мосинкой»? Выстрелить пару раз куда-то в сторону самолёта, и то если сильно повезёт. А вот в стрелковой роте двенадцать ручных пулемётов и сто винтовок. В батальоне уже тридцать шесть пулемётов и около пятисот винтовок. А это примерно пятьсот-тысяча выстрелов в секунду. Самолёт всё-таки не танк, слабых мест у него немало: сам пилот, мотор, бензобаки, хвостовое оперение и так далее. А на низких высотах, да ещё при пикировании, самолёт особенно уязвим. Хватит небольшого повреждения, чтобы он свалился в штопор и воткнулся в землю.
Но даже не это главное, товарищи. И те, кто имеет польский опыт и те, кто финский, думаю, не до конца осознают опасность бомбардировок. Одно дело, если часть находится на передовой и личный состав окопался. Совсем другое, если подразделение находится в движении. Самый худший вариант – затор перед переправой, тогда авиаудары наиболее опасны. Сами понимаете, осколку нелегко попасть в солдата, залёгшего в какой-нибудь яме. А вот автотранспорт, кони, артиллерия – это всё очень чувствительно к ударам с воздуха. Отмечены случаи, когда при массированном авиаударе части просто впадали в панику и разбегались.
Поэтому командир, приказывающий обстреливать самолёт, решает сразу три задачи. Первая и самая важная – борьба с паникой! Запомните очень хорошо, товарищи командиры, паника может принести больше вреда, чем сами бомбы. А пока стреляешь во врага, паниковать и времени нет. Согласны?
Вторая задача – уменьшение потерь. По-простому, немецкие пилоты часто относятся к войне как к охоте. А кому охота умереть на охоте? Поняв, что его интенсивно обстреливают, а если ещё и пара пуль в самолёт попадёт, лётчик, скорее всего, не захочет рисковать и сбросит бомбы, не опускаясь до нужной высоты, а может и вообще прервать бомбардировку, решив поискать менее опасную цель. Да, для нас это дико звучит: «нарушить приказ». Но это явление в люфтваффе присутствует, этот факт нужно просто принимать во внимание и пользоваться им. Понятно, что чем с большей высоты сбросить бомбу, тем больше шансов промахнуться? Думаю, понятно.
И только на третьем месте стоит задача сбить вражеский самолёт. Предупреждаю сразу: не рассчитывайте, что вот вы пачками начнёте их сбивать. Скорее всего, вы добьётесь увеличения высоты бомбометания, а истребители, обстреляв вас один раз, не захотят повторить штурмовку. Но и это, товарищи, очень много. Опять же, за полминуты батальон может выпустить в самолёт до тридцати тысяч пуль. Так что сбить его вполне реально. Тридцать тысяч случайностей – это серьёзно. Согласен со мной, товарищ Фишман?
– Так точно, товарищ командир!
– Раз согласен, давайте рассмотрим артиллерию. Тут, товарищи курсанты, всё очень просто. От артобстрела вас спасёт ваша лучшая подруга лопата. Артиллерия будет хреначить вас с нескольких километров, так что ничего вы ей сделать не сможете. Тем более что немцы любят большие калибры; не удивлюсь, если разрабатываются системы с калибром более пятисот миллиметров. Сами понимаете, тут одно спасение – поглубже закопаться и терпеливо переждать. Профилактическими мерами против артобстрелов можно назвать отстрел снайперами корректировщиков да повышение бдительности, чтоб вражеские разведчики не могли взять языка.
Теперь танки. Детально про танки и способы борьбы с ними вы узнаете в процессе обучения. Сейчас же хочу сказать: танки не такие страшные, как кажутся. И обзор у них плохой, и метко стрелять из танка на ходу довольно трудно. А вот уничтожить близко подъехавший танк пехотинцу вполне по силам. К тому же танк, переехавший окопы, скорее всего, не будет гоняться за отдельными солдатами, а поедет дальше к позициям артиллерии.
Но! Товарищи курсанты, совсем другое дело, когда танки атакуют в одном строю с пехотой. Оставаясь неуязвимыми для стрелкового оружия, танки уничтожают пулемёты, давая возможность пехоте продолжать наступление. В свою очередь пехота уничтожает солдат противника, не давая подобраться им к танку на расстояние броска гранаты. Вывод: главные задачи подразделения при танковой атаке – не поддаться панике и отсечь пехоту. В этом случае с доехавшими до окопов танками вы справитесь, не сомневайтесь.
Так, товарищи курсанты, осталась пехота. С пехотой проще. Вы научитесь уничтожать живую силу противника всеми доступными способами. Конечно, идеально, если это происходит на дальних дистанциях – из пулемёта или снайперской винтовки. Но на войне не всегда воюешь в идеальных условиях. Поэтому, товарищи курсанты, вы научитесь владеть всем, чем можно: от наиболее распространённых моделей стрелкового оружия, как нашего, так и немецкого, до холодного оружия и подручных средств.
Какие подручные средства, спросите вы? Тогда я спрошу вас в ответ: кто лучшая подруга солдата? Вы сильно удивитесь, товарищи курсанты, узнав, каким опасным оружием может стать обычная сапёрная лопатка в руках обученного солдата. Впрочем, даже голые руки – страшное оружие мастера-рукопашника. За три месяца нормального рукопашника из вас, конечно, не сделать. Но по нашим нормативам к окончанию курсов вы на равных будете драться с тремя пехотинцами вермахта или одним специально обученным диверсантом. Таким, например, как бойцы специального батальона «Эббингхауз». В сентябре тридцать девятого они помогали продвижению немецких войск по территории Польши, сея панику и неразбериху в тылу, захватывали или уничтожали важные коммуникации.
Хочу особо подчеркнуть, товарищи курсанты. Правильно – это когда расстреливаешь врага из пулемёта, лёжа в специально оборудованном окопе. Неправильно, когда ты сворачиваешь врагу шею голыми руками. Рукопашная схватка – это крайний случай, и её следует всячески избегать. Мой первый учитель сказал по этому поводу замечательные слова: «Чтобы вступить в рукопашный бой, боец должен: пролюбить на поле боя винтовку, пистолет, нож, поясной ремень, лопатку, противогаз, каску. Найти ровную площадку, на которой не валяется ни одного камня или палки. А главное, найти на ней такого же раздолбая. И только после этого он сможет вступить с ним в рукопашную схватку!»
«Интересно, а кто сильнее: этот диверсант из „Эббингхауза” или осназовец?» – подумал Иван. В прошлом году к ним в часть по какой-то надобности приехал лейтенант из дивизии НКВД. Лейтенант оказался инструктором как раз по рукопашному бою, и комполка уговорил его провести несколько показательных боёв. В полку служили отличный боксёр и несколько приличных борцов. Хотел полковник утереть нос командированному или нет, Ивану неизвестно. Зато теперь он хорошо знает, чем спортивные единоборства отличаются от рукопашного боя.
Уложив пятерых соперников одного за другим, лейтенант ещё и объяснил, что в реальном бою справился бы быстрее, так как не нужно было бы бояться нанести травму. Иван тогда очень гордился, что дольше всех против лейтенанта продержался Сашка Орлов, с которым они служили в одной роте. Вот бы научиться, пусть не как лейтенант, но чтоб хватило умения тому же Сашке по шее накостылять. Опять же, парням деревенским за клубом пару приёмчиков показать – милое дело.
А если надо лопатой поработать, он не против. Лопата – она и крестьянину не чужая, чай, Иван не забыл, за какой конец браться. И когда учился, всё лето дома помогал, да и сейчас отца с матерью не забывает.
– Так, товарищи курсанты, вот мы и добрались, наверное, до самого для вас интересного. Чему же конкретно вас тут будут учить? – Командир моментально вернул задумавшегося Ивана на землю. – Все дисциплины условно можно разделить на три блока.
Первый блок – это навыки, позволяющие из любого солдата создать максимально эффективную боевую машину. Перечислю. Навыки ближнего боя: рукопашный бой, ножевой бой и бой подручными средствами. В последнем случае научитесь владеть палкой, топором, сапёрной лопаткой. По стрелковой подготовке: СВТ-40, «мосинка» и только что поступивший на вооружение автомат ППШ. В будущей войне это будет основное оружие пехоты. В ознакомительном порядке постреляете из автоматов и карабинов вермахта.
Отдельно идут пистолеты – и наши, и германские. Пистолет как оружие последнего шанса намного эффективнее и ножа, и кулака, так что научитесь правильно носить и стрелять. Далее пройдёте курс выживания в лесу, то есть научитесь ориентироваться по карте и солнцу, маскироваться, правильно выбирать место днёвки и ночёвки и куче других полезных мелочей. Последнее – полоса препятствий, ну тут всё просто: чуток побегаете, попрыгаете, немного поползаете для аппетита.
Второй блок позволяет из солдата сделать не просто боевую машину, но машину универсальную. Кто не знает, слово «универсальный» – от латинского понятия «универсум», то есть общий. В нашем случае – взаимозаменяемый. За то время, которое вам отведено на обучение, хорошего специалиста не сделать, но основы вы получите и в случае крайней необходимости сможете заменить почти всех спецов батальонного уровня. Чтобы не быть голословным, давайте пробежимся по специальностям.
Связист. Тут получите основы работы с двумя радиостанциями: РБМ и «Север». Последняя только что прошла войсковые испытания и ещё не пошла в производство. Радиостанция на данный момент является одной из лучших коротковолновок в мире. Между прочим, чтоб заполучить несколько штук, пришлось ездить в Ленинград на завод-изготовитель. Ну и посмотрим, как вы работаете на ключе, вдруг у кого талант.
Далее. Пулемётчик. Тут всё просто. Вдоволь настреляетесь из пулемётов, в том числе из немецкого MG 34. Очень интересный пулемёт, и в качестве трофея скорее всего будет попадаться чаще других.
Следующую специальность я образно назову сапёр-подрывник. Получите навыки, как ставить мины, в том числе мины-ловушки, как их обезвреживать. Как делать взрывные устройства из подручных средств. Инженерное обеспечение на уровне взвода, соответственно, преодоление вражеских заградительных полос. Плюс всякие мелочи, хитрости, которые вам расскажет профильный спец.
Так, дальше. Шофёр. Тоже просто: научитесь ездить на всём, что имеет колёса. Легковушки, грузовики, мотоциклы… О, кстати, кто не умеет, и на велосипеде научится. В автопарке у нас есть советские, немецкие и американские машины.
Иван медленно выпадал в осадок: реальность обещала стать сказочнее его фантазий. Кататься на велосипеде Ивану доводилось. Вместе с ним в классе учился сын директора «Рязсельмаша» Егор, парень правильный, комсомолец. Так что на Егоровом велосипеде учился ездить весь класс. Но вот получить профессию шофёра, да ещё на разных автомобилях – это и почёт, и достаток на всю жизнь. А если шофёр ещё и с орденами! Иван мысленно закатил глаза. Кончится война – женюсь!
– Снайпер. Та же история, товарищи курсанты: классными спецами не станете, но основы получите. Постреляете из винтовки с оптическим прицелом, научитесь правильно целиться. Научитесь правильно выбирать место лёжки и правильно его маскировать. Хорошо подготовленный вражеский снайпер вам, конечно, будет не по зубам, но вот наглому офицеру вермахта на выбор мозги вышибить или яйца отстрелить с пары сотен метров сможете. Ну а кто из вас окажется талантливым яйцестрелом, того ждёт приз – углубленное изучение предмета и возможность стрелять из иностранных снайперских винтовок.
Далее все вы выучите немецкий язык, хотя бы до уровня, позволяющего допросить пленного. У кого окажутся способности к языкам – как вы уже поняли, – добро пожаловать на дополнительные занятия.
Научитесь оказывать первую медицинскую помощь при ранениях, когда каждая секунда дороже золота. У нас замечательный доктор Карл Густович Эмих, он вас научит и швы накладывать, и пулю при необходимости вытащить. Расскажет, какие таблетки в какой ситуации пить. Ещё Карл Густович преподаёт дисциплину, которую, наверное, следует отнести к первому блоку навыков. Для себя мы её обозвали «боевая анатомия». А то знаю я вас, вам бы только ножи о кости тупить. А Карл Густович – интеллигентный человек, расскажет и покажет вам уязвимые точки человека. Куда и чем надо бить, чтобы чик – и готово: и трупу не больно, и вы не устали.
Как я уже говорил, на войне бывает всякое, поэтому получите несколько, так сказать, не пехотных навыков. Каждый научится водить танк. Не удивляйтесь, это не сложнее трактора. Потом, я не говорю, что в атаку танк поведёте. Но при необходимости должны уметь с десяток километров по прямой дороге проехать и знать самый минимум устройства. Хотя бы чтоб могли проверить, есть горючее или нет. Второй танковый навык – стрельба. Опять самые основы, никто от вас не ждёт снайперской точности, но пугнуть врага, выстрелив в его сторону, сможете.
Также научитесь стрелять в сторону противника из двух пушек. Это 45-миллиметровая противотанковая пушка образца тысяча девятьсот тридцать седьмого года и 76-миллиметровая полковая пушка образца тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Эти орудия будут самыми массовыми ещё года два точно.
И наконец, третий блок – навыки командира отделения. Первое, что вы выучите, – структура сухопутных войск вермахта. Вы должны понимать, какие части противника занимают фронт перед вами, какими силами и средствами они могут располагать. Наблюдая противника, например, в оптический прицел, вы должны по форме понимать, какого он звания, в каком роду войск служит. Отличать танк от самоходного штурмового орудия, в конце концов, и помнить слабые места обоих.
Кстати, противодействие бронетехнике противника – это ещё одна дисциплина. Я уже вкратце коснулся вопроса о том, что должна делать пехота во время танковой атаки – отсекать пехоту. Как уничтожить сам танк, тоже узнаете. Бронирование, вооружение, обзор, расположение мотора и боеукладки – всё это вам покажут. Полигон у нас большой, бронетехника и наша, и немецкая в наличии имеется. И на броне покатаетесь, и под бронёй тоже побываете.
Противодействие авиации. Тоже в общих чертах вам рассказал уже. Подробно узнаете на занятиях, ну и попрактикуетесь. Ещё раз напоминаю: и от авиации, и от артиллерии лучшая защита – глубокая узкая яма, куда осколки не залетят.
Следующее, в чём потренируетесь – это форсирование водных преград. Вплавь индивидуально и на подручных средствах отделениями. Лодка, плот, ствол дерева, автомобильная камера – всё сгодится. Кто не умеет плавать – научатся плавать в бассейне. Кто умеет – научится выплывать, упав в воду в полной выкладке. Кто утонет – будет строго наказан! Потом пару раз прогоним переправу на речке для закрепления. Речка неподалёку медленная, русло узкое, всего метров десять между берегами. Так что курорт, а не тренировка. Кто утонет в речке, будет наказан ещё строже, потому что амуницию со дна реки доставать намного труднее, чем из бассейна. Да, зима. Но так даже лучше: зимой микробов в воде меньше.
Далее у нас, товарищи курсанты, ряд дисциплин, которые можно объединить одной целью: научить вас правильно общаться по службе с подчинёнными, с начальством, с сослуживцами. Основы психологии помогут вам понять, что за человек перед вами, как он будет поступать в той или иной ситуации. Склонен он к риску или, наоборот, осторожен и многое другое. Основы военного законодательства – тут сделаем акцент на обсуждении, то есть наиболее важные и интересные нормы разберём по косточкам.
А любите ли вы театр, товарищи курсанты? – неожиданно спросил командир. – Кто любит, поднимите руку.
Более неожиданный и нелепый вопрос Иван не смог бы придумать и нарочно. Нет, Иван, конечно же, любил театр. В Рязани здание театра стояло в самом центре города, на Советской площади. Разумеется, Иван с одноклассниками там не единожды бывал. Комсомольская организация школы год от года повышала культурный уровень и политическую сознательность учащихся. Особенно ему запомнился спектакль «Салют, Испания!». Правда, его он смотрел не с классом, а с Зиной Рахиной, которая через несколько месяцев внезапно уехала, не оставив ему адреса. Но на вопрос Командира, каким бы он ни казался странным, надо отвечать, так что, помедлив несколько секунд, Иван поднял руку.
– Что-то как-то вяло, товарищи курсанты, вы театр любите. Ну, ничего страшного. Есть в армии две категории людей, смысл службы которых немного отличается от остальных. Это интенданты, которые готовы костьми лечь, но имущество, раз попавшее к ним, из своих загребущих лап не выпустить. И разного рода дознаватели, из наркомата внутренних дел, из военной прокуратуры; у тех вообще задача специфическая – доказать, что вы виноваты. В жизни, а особенно на войне, случиться может всякое, так что, товарищи курсанты, каждый из вас поучаствует в одноактном спектакле «Разговор с интендантом». Если кто сейчас не понял – не заморачивайтесь: изучая психологию и законодательство, с преподавателями разберётесь, что к чему.
Так, после театра у нас архитектура. А вернее, та её часть, которая фортификация. Тут, если кратко, научитесь выбирать лучший вариант взводного опорного пункта. И разумеется, возводить его за как можно более короткий срок. В зависимости от типа местности, от наличия личного состава и вооружения разберёте вместе с инструкторами несколько типовых проектов, узнаете слабые и сильные стороны каждого. И когда придётся применять эти знания уже в боевой обстановке, окопы будете копать не абы как, а по плану, выбрав лучший для конкретной ситуации.
Если думаете, что взвод – это для вас рано, так на вырост. В будущей войне хороший сержант до помкомвзвода дорастёт очень быстро, и это самое меньшее. А там кто знает, может, и будущие генералы тут сидят. Согласны, товарищи курсанты?
– Так точно, товарищ командир! – грохнул зал.
– Орлы! Так, товарищи будущие генералы, пожалуй, вкратце расскажу ещё об одной дисциплине, а остальное, если что упустил, в рабочем порядке. За время обучения вы научитесь так задавать вопросы взятым в плен солдатам противника, что им придётся отвечать быстро и предельно честно. А Карл Густович вам поможет. Знания, конечно, не очень приятные, но необходимые.
Давайте, товарищи курсанты, подведём итоги. Фашистская Германия – противник сильный и опасный, и в ближайшее время нам предстоит в этом убедиться. Нужно ли его бояться? Однозначно нет! Сейчас Красная армия сильна как никогда. Под руководством Коммунистической партии и лично товарища Сталина вся советская промышленность, весь советский народ год от года крепит обороноспособность СССР. Мы раздавим любую фашистскую гадину, посягнувшую на нашу советскую Родину!
А вот нужно ли относиться к немецкой угрозе серьёзно? Или, может быть, мы уже полностью готовы? Можно просто сидеть и ждать, ножки свесив? Нет и ещё раз нет, товарищи! Товарищ Сталин ещё в феврале тысяча девятьсот тридцать первого года на конференции работников социалистической промышленности сказал такие слова: «Мы отстали от передовых стран на пятьдесят-сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
И я хочу сказать: товарищи, которые думают, что эти слова относятся только к нашей промышленности, сильно ошибаются. Ошибаются те, кто считает, что современную войну можно выиграть только храбростью солдата, без скрупулёзнейшего изучения военного дела, без точнейшего взаимодействия всех родов войск. Советская промышленность выполнила наказ товарища Сталина: теперь Советский Союз не отстаёт от самых передовых стран Запада. На вооружение Красной армии поступает самое современное вооружение и самая современная техника.
Наша первейшая задача – освоить эту технику, освоить передовые приёмы её боевого применения. Дорогой Владимир Ильич ещё восемнадцатом году сказал: «Учиться, учиться и ещё раз учиться военному делу настоящим образом». Сейчас этот лозунг актуален как никогда ранее! И я говорю вам, товарищи курсанты: все мы должны стать результатом нового мышления, солдатами нового технологического поколения, если хотите, коммунистическими боевыми машинами на страже завоеваний революции! Мы не можем позволить и не позволим империалистам раздавить наше первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян!
Вот, товарищи курсанты, в принципе, всё, что на данный момент хотел вам сказать. Так что прошу на выход по отделениям, начиная с первого. Наставники проводят вас в спортзал. Так сказать, в здоровом теле – здоровый дух!

Айболит и пилюли

– Так, после театра у нас архитектура…
– Пойдёмте, Алексей Николаевич, пока эти лоси нас не затоптали. Командир закругляется, как раз успеем добраться до моей скромной обители.
– Вы хозяин, Карл Густович, вам виднее. Ведите.
Две фигуры, слушавшие речь начальника школы, сидя вплотную к выходу, встали и неторопливо покинули конференц-зал. Казалось бы, встретить человека внешне более далёкого от армии, чем доктор Эмих, в стенах этого здания невозможно, но собеседник доктора производил именно такое впечатление.
Первое, что бросалось в глаза, это возраст. Крепкий сухощавый старик с чуть растрёпанной седой бородой. Крупный нос, чуть прищуренные умные глаза и высокий лоб, изборождённый морщинами. А вот на совершенно цивильном, чёрном пиджаке резко выделялись двумя яркими пятнами пока не реализованные мечты сержанта Жукова – ордена. Орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени.
– Нам на первый этаж, Алексей Николаевич.
– Это хорошо, Карл Густович, уже, знаете ли, возраст. Но за то, что привели на лекцию вашего, кхм, Командира, благодарю. Архипознавательно, сказал бы Владимир Ильич. Да, я ведь хорошо его знал. Удивительный был человек. А вы, Карл Густович? Не довелось?
– Кто я – и кто Владимир Ильич? Нет, увы, не сподобился.
– Не надо скромничать, Карл Густович. Я знаю, вам прочили кафедру физиологии в Императорском Клиническом институте, о вас и Иван Петрович Павлов очень хорошо отзывался. Но революцию вы не приняли, да.
– Вот мы и пришли, Алексей Николаевич, прошу.
Доктор распахнул дверь, радуясь возможности сменить не очень приятное для него направление разговора. Не первый раз впуская в свой кабинет неподготовленного посетителя, Карл Густович с интересом ждал реакции дорогого гостя на обстановку его скромной обители.
– Кхм, да! – Седобородый орденоносец поражённо застыл на пороге. – Карл Густович, но как?..
В стране вынужденного бытового минимализма, в сердце затерянной в лесу воинской части просторный кабинет доктора был обставлен в стиле последних лет Российской империи. В глаза бросались небольшая, свечей на пятнадцать, хрустальная люстра, картины в тяжёлых золотых рамах и светлый мебельный гарнитур из карельской березы. А стены, обитые шёлком нежно-зелёного цвета, и книжные шкафы в потолок придавали кабинету уют и подчёркивали хороший вкус и образованность хозяина.
– Карл Густович, вы тут натурально барином живёте! – воскликнул гость. – Признаться, и костюмом-то меня удивили, а тут просто слов нет. Как на машине этого английского писателя, Уэллса, кажется, назад в прошлое попал. А не боитесь, что начальство прознает, а, Карл Густович? – Гость обвёл рукой комнату, проходя к массивному письменному столу.
Доктор, шедший за своим гостем, вдруг резко остановился и залился весёлым раскатистым смехом.
– Алексей Николаевич, голубчик, Командир знает всё, что здесь происходит, и многое из того, что только произойдёт. Да и в конце концов, я же невыездной. Так что это как раз его, можно сказать, компенсация за моё добровольно-принудительное заточение. Давайте чайку и поговорим, наконец, о деле, а то я уже, признаться, взмок от волнения.
– Разве вас ещё не известили? Карл Густович! Это успех! Это, не побоюсь этого слова, революция в медицине! Панацея! Советская панацея!
Жестом профессионального фокусника гость выставил на стол изящную серебряную фляжку.
– Вот, дорогой Карл Густович, несите бокалы, отметим. Коньяк армянский, Юбилейный, выпустили к двадцатилетию революции. А мне его присоветовал сам Григорий Иванович Кулик.
– Алексей Николаевич, простите великодушно, я, знаете ли, заработался тут немного. Кто это?
– Кхм, да. Ну что вы, Карл Густович, какие извинения, Григорий Иванович даже не по медицинской части. Заместитель наркома обороны, герой Зимней войны, – импозантный старик звонко щёлкнул ногтем по фляжке, – и неплохой знаток хорошего коньяка.
– Благодарю за разъяснения, Алексей Николаевич, – ответил доктор, ставя пузатые бокалы на стол. – У меня, знаете ли, в каком-то плане сухой закон. Но сегодня, думаю, можно.
– Врач без спирта? Помилуйте, но как такое возможно? Неужели такие строгости?
Хозяин кабинета, разлив коньяк по бокалам, снова улыбнулся гостю.
– Дело не в отсутствии спирта или запрете, Алексей Николаевич. Я тут неожиданно для себя к спорту пристрастился. Да-да! Каждый день занимаюсь, можно сказать, спортивной дракой. Конечно, не по той системе, по которой учат курсантов. По словам Командира, в моём случае это скорее оздоровительная гимнастика по древним китайским методикам. Вот так, Алексей Николаевич, попробовал и втянулся. А у нас все тренировки проходят на пределе возможностей обучаемого, такой принцип для всех без исключения. Экспериментировал, знаете ли, и выяснил, что даже после ста граммов водки тренироваться в полную силу не получается. Так что спорт, режим, здоровое питание – и вновь чувствую себя сорокалетним. Одним словом, курорт.
– Вот оно в чём дело. А я уже подумал, грешным делом, что кроме панацеи вы и эликсир молодости открыли. Выглядите вы, Карл Густович, на самом деле великолепно.
Гость встал, вытянул руку с бокалом, подождал, пока напротив встанет хозяин, и произнёс тост:
– За Penicillium! За новую эпоху медицины!
– За советскую панацею! – подхватил хозяин.
– А теперь расскажите же всё, Алексей Николаевич! Хочу знать подробности. Вы не представляете, как мне не хватает общения с коллегами.
– У меня для вас одни хорошие новости, Карл Густович. Начну по порядку. Когда пришло письмо от вас про этого Флеминга, про его открытие, я, признаться, отнёсся скептически. Старые публикации конца двадцатых годов, неясные результаты. Подумал: будь там рациональное зерно, давно бы получили новое лекарство. На другой чаше весов – результаты вашего личного исследования, которое упёрлось в нехватку оборудования, и ваши предположения о невероятных свойствах нового препарата, о пользе, которую он может принести нашему государству. И наконец, ваша репутация, Карл Густович. Вы ведь всегда были очень основательным, можно сказать, дотошным врачом.
Всё это подтолкнуло меня к верному выбору. Я решил для очистки совести провести исследования, хоть и, каюсь, до первого отрицательного результата. И в том, что химия за десять лет сделала огромный скачок, вы тоже оказались правы. Мы получили достаточно чистый пенициллин, и первые испытания на мышах дали ошеломляющий результат.
– Давайте, Алексей Николаевич, за нашу советскую науку!
Через некоторое время, необходимое для правильного употребления благородного напитка, поморщившись от дольки лимона, предоставленного принимающей стороной, Алексей Николаевич продолжил:
– Вот тут абсолютно с вами согласен, Карл Густович, только наша советская система позволила за столь короткое время перейти от публикации в зарубежном журнале к практически готовому лекарству.
– Как, уже?! – Доктор рывком вскочил из-за стола, чуть не опрокинув тяжёлый стул. – Молчу, молчу, продолжайте, Алексей Николаевич. – Смутившись своего порыва, хозяин вернулся за стол.
– Да, продолжу с вашего позволения. Дальше была просто детективная история, которая с лёгкостью могла бы стать сюжетом для рассказа про Ивана Путилина. Кстати, Карл Густович, а вы знали, что в те годы, когда вы родились, он занимал должность начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга?
– Признаться, первый раз слышу, Алексей Николаевич. Мои интересы, как вы знаете, всегда были несколько в иной области.
– Так вот, когда опыты на мышах дали такие удивительные результаты, я решил вас разыскать и предложить присоединиться к группе сотрудников возглавляемого мною института, которые занимались пенициллином. И каково было моё удивление, когда, дойдя до наркома здравоохранения, я не смог найти Карла Густовича Эмиха. Оказалось, он до тридцать седьмого года работал простым врачом в городе Казани, в городской клинической больнице. Но в тридцать шестом пришёл новый главврач, с которым у доктора Эмиха не сложились отношения. На следующий год вышеупомянутый доктор увольняется.
Я, Карл Густович, даже пообщался с доктором Лобановым, так понимаю, единственным приятелем доктора Эмиха в то время. И он рассказал мне невероятные вещи: будто бы доктор Эмих спился, и последний раз видели его в обществе каких-то бродяг, то ли на вокзале, то ли на кладбище. А вот дальше следы обрываются. Конечно, можно было бы сказать, обычная история: спился человек, да и умер. Согласны, Карл Густович?
– Увы, Алексей Николаевич, человек смертен, как это ни прискорбно. Но я хочу дослушать вашу историю, а потом готов ответить на ваши вопросы, на какие смогу.
– Давайте за победу мирового коммунизма!
– За победу!
– Да, нектар. И пирожки у вас объеденье. Кхм, о чём я? Совсем старый стал, всё забываю. Итак, не нашёл я доктора. Но зато выяснил, что в приёмной вас, Карл Густович, ждал военный. И нарком, Андрей Фёдорович, посоветовал мне обратиться в компетентные органы, что я и сделал. Мой старый знакомый из наркомата внутренних дел обещал вас разыскать. И разыскал! Уже на следующий день позвонил мне в институт. Только вот вместо того, чтобы сообщить о вашем местонахождении, Карл Густович, он посоветовал без крайней необходимости вас не искать. Я старый подпольщик с дореволюционным стажем, и если мне дают понять, что Карл Густович учит унтеров делать перевязку, я не буду задавать вопросы. Но!
Алексей Николаевич воздел указательный палец левой руки, держа в правой вновь наполненный бокал. Товарищи чокнулись, выпили за умение хранить секреты, закусили и продолжили беседу.
– Но вы меня нашли, Алексей Николаевич. И не только нашли, но и лично приехали.
– Верно, дорогой Карл Густович, приехал. Слушайте дальше, ведь это только середина истории. Думаю, посылая мне письмо с результатами своего исследования и предположениями о будущих свойствах препарата, вы и сами не подозревали, насколько эффективным будет новое лекарство. После того как Зинаида Виссарионовна испытала пенициллин на макаках, она, минуя свой наркомат, вышла на ЦК с предложением форсировать испытания препарата на людях. Зинаида Виссарионовна – это…
Карл Густович поднял руку, прося прощения, что перебьёт гостя:
– Алексей Николаевич, голубчик, не держите меня совсем за пещерного человека. Это военных начальников я плохо знаю, а с медициной, смею надеяться, всё обстоит иначе. Думаю, у меня одна из самых полных подписок на медицинские журналы в стране. Зинаида Виссарионовна Ермольева – доктор наук, год назад вернулась из Афганистана, где создала лекарство от холеры. Его эффективность оказалась так высока, что Ермольева получила звание профессора. Ничего не упустил?
– Всё верно, Карл Густович. И вот, пользуясь, так сказать, моментом, пока она в фаворе, она обратилась напрямую в Секретариат ЦК, да. Не буду вас утомлять бюрократическими подробностями, Карл Густович, но в итоге в Московский военный госпиталь поместили двенадцать добровольцев, практически безнадёжных, и товарищ Сталин взял лечение на личный контроль. Вот так, да.
Гость выразительно посмотрел на фляжку, намекая, что ему не повредит очередная порция тонизирующего. Хозяин, проявляя полную солидарность, не замедлил вновь наполнить бокалы и даже пододвинул к гостю тарелку с пирожками, видя, что он предпочитает их всем другим закускам.
– За товарища Сталина!
– За товарища Сталина!
– Не томите, Алексей Николаевич, сколько поправилось? Раз вы так меня расхваливаете. Половина? Больше?
– Одиннадцать человек, Карл Густович! Одиннадцать!
Карл Густович опять вскочил из-за стола. Ему понадобилось несколько минут и ещё одна порция коньяка, теперь уже как успокоительного средства, чтобы прийти в себя и продолжить разговор.
– Да, Карл Густович, из первой дюжины умер всего один человек. Но там и господу богу пришлось бы повозиться, чтобы излечить его. На данный момент – а мы набрали добровольцев из самых тяжёлых больных, – выздоровело более девяноста процентов пациентов, которых лечили пенициллином. Вот так, Карл Густович.
И когда я, как председатель Комитета по Сталинским премиям в области науки, представил товарищу Сталину на утверждение ваши с Зинаидой Виссарионовной кандидатуры, я упомянул, что не могу найти доктора Эмиха. А мне очень бы хотелось предложить доктору заняться научной работой в возглавляемом мною институте биохимии. Товарищ Сталин спросил, хочу ли я увидеть товарища Эмиха. Я ответил «да», и вопрос решился. Так что, товарищ Эмих, я привёз вам не только Сталинскую премию, но и ключик от вашей золотой клетки.
На этот раз, к удивлению гостя, хозяин бурного восторга не проявил. Карл Густович замер, взгляд его стал строгим и холодным, лицо застыло, а брови начали мелко подрагивать; казалось, человек в уме решает сложную математическую задачу.
– Карл Густович, вы как будто не рады. Или начальства опасаетесь? Так мы Командира вашего попросим, по-доброму попросим. Как думаете, не откажет он старому большевику?
И снова нетипичная реакция: доктор сначала улыбнулся, а потом начал хохотать.
– Простите, Алексей Николаевич, просто представил, как кто-то просит Командира не по-доброму. Давайте и я вам свою историю расскажу. В этом году мне исполнится пятьдесят пять, значит, в семнадцатом было… так… тридцать один год, точно. Как тогда было модно, идеалист, монархист и как врач – принципиальный противник насилия. Любимая работа, прекрасные перспективы. И вдруг в одночасье всё поменялось.
В Петрограде меня ничто не держало: родителей похоронил, женой так и не обзавёлся. Уехал я в маленький посёлок на краю империи, убежал от войны и спрятался там. Думал, пару лет пережду, и всё станет как прежде. Лечил, как мог, коренное население в обмен на стол и кров и ждал.
В двадцать шестом не выдержал, вернулся к цивилизации. Мотался по стране, перебиваясь случайными заработками. Натерпелся по самое не хочу: и голодать приходилось, и под открытым небом ночевать, и битым быть. В двадцать девятом осел в Казани, работал простым хирургом. Хотелось одного – чтоб не трогали. В коммунизм не то чтобы не верил, а знаете, Алексей Николаевич, коммунизм сам по себе, а я сам по себе. С людьми не сходился, да и они с бывшим дворянином не особо старались подружиться.
А потом главврача сняли и назначили нового, идейного. Выступать на митингах у него получалось гораздо лучше, чем людей лечить. Год терпел, а потом не выдержал, высказал ему всё. И уже на следующий день дали мне хороший пролетарский пендель. Каким чудом не посадили, как классово чуждый элемент, до сих пор удивляюсь. Степан Лобанов вам правильно сказал: запил, опустился. Как представил, что опять придётся скитаться…
Дальше почти два года как в тумане. Подобрала меня какая-то ватажка оборванцев. Теперь уже за выпивку лечил вывихи, порезы, пару раз роды принимал. Господи, чем только себя не травили.
А осенью тридцать девятого я встретил Командира. Ну как встретил… Мы в порту на каком-то складе отходили от очередной пьянки. Не помню уже, то ли разгрузили что-то, то ли ещё как деньги добыли. Напились знатно, человек пятнадцать вповалку лежали. А тут – дверь пинком чуть с петель не сорвали – входят две фигуры: один молоденький военный с саквояжем, другой – солидный и постарше, в цивильном костюме.
У  нас был один навроде звеньевого: кулаки пудовые, да мозг куриный, так и звали Амбалом. Вот он навстречу вошедшим и шагнул. Успел только спросить: «Чё те надо, мусор?» А больше ничего не сказал: военный его легонько так пальцами в горло ткнул, Амбал и прилёг на пол, за шею держась. А солидный на меня указал: «Этот».
Тогда военный ставит этот саквояж прямо на пол, вынимает пятилитровую бутыль, ставит рядом, выпрямляется уже с пистолетом в руке и говорит: «Граждане люмпены, предлагаю купить у вас доктора. В бутыли спирт. Решайте быстро, будете вы сегодня пьяные, но живые, или трезвые, но мёртвые». Вот так, Алексей Николаевич, и познакомились.
– Да, Карл Густович, потрепала вас жизнь. Но насколько я помню, крепостное право у нас ещё до вашего рождения отменили. Да и вы дворянин-с, – лукаво заметил гость.
– Ваша правда, Алексей Николаевич. После того как меня в баньке отпарили да рассолом отпоили, да одежду новую выдали взамен сожжённой, был у нас с Командиром разговор. Очень непростой для меня разговор. О смысле жизни, об ответственности дворянина, о будущем России. О том, что власть меняется, а народ остаётся, о том, что позиция пацифиста перед лицом страшной войны с фашизмом – это позиция страуса и предателя.
Почти два года прошло, а как сейчас помню его отповедь. «Кто такой дворянин? Изначально это человек, принявший крест служения на благо своего народа под началом царя, который, в свою очередь, как отец родной радеет обо всём своём народе. А сейчас?! Дворянство выродилось к началу двадцатого века, выродилось полностью. Вместо службы остались, как сказал один поэт, лакеи, юнкера и вальсы Шуберта, и толстый болт, положенный и на обязанности, и на Россию.
А ваш любимый царь?! Да дом Романовых возглавил это вырождение! Бездари, алкоголики и педерасты! Разве большевики свергли Николая, разве рабочие и крестьяне? Нет! Его же генералы во главе с Корниловым! А большевики спасли страну от анархии и распада на вассальные территории под протекторатом той же Англии и Японии. Оглянитесь вокруг, док. Бесплатное образование и медицина. Индустриализация. Вы же видите, сколько сделано за неполные двадцать мирных лет! Так и доживёте свой век амёбой? Или всё-таки воспользуетесь шансом стать человеком, которому не стыдно самому себе в глаза смотреть?»
Вот так, Алексей Николаевич. Долго мы тогда говорили, пожилой лекарь и молодой военный. На многие вещи этот разговор заставил меня по-другому посмотреть. И вот уже второй год служу, как говорится, не за страх, а за совесть.
– Очень любопытно, Карл Густович, очень, да. Должен признать, ваш начальник – смелый и умный человек. То, что он говорит, многим не понравится. Но не кажется ли вам, что сунуться вдвоём к каким-то бродягам – это смахивает на авантюру? Оправдан ли был риск?
– Авантюра – бродяг припугнуть? Нет, не кажется. С той подготовкой, что здесь дают бойцам, Алексей Николаевич, это было абсолютно безопасно. Сейчас даже я смог бы им отпор дать в случае необходимости. А вот дразнить финских лыжников – это да, это авантюра, которая окончилась обморожением и последующей ампутацией пальцев у Командира. И это он ещё хорошо отделался.
Давайте-ка, Алексей Николаевич, я вам немного про своего начальника расскажу. Хотя все мы тут привыкли называть его Командиром. Главное, что нужно про него знать, – он гений, и он одержимый: одержим идеей, что этим летом Германия нападёт на Советский Союз. И его одержимость заразна. Да, да именно так, Алексей Николаевич. И я, и остальные инструкторы – все мы заразились, кто больше, кто меньше. И курсанты к концу учёбы тоже «заболеют».
Всех людей, и прежде всего себя, он рассматривает через призму своей одержимости. Неважно, какое прошлое, неважно, какие убеждения, важно только, какой вклад ты можешь внести в будущий разгром фашистской Германии. Командир, не задумываясь, построит всех нас и строем поведёт на алтарь победы, но нужно признать: сам он и возглавит этот строй. И я нисколько не преувеличиваю, Алексей Николаевич.
– А что будет, если он ошибается, Карл Густович? Не боитесь, что это его идея фикс?
– Нет, Алексей Николаевич. Я, конечно, не психиатр, но с понятием «сверхценной идеи» Карла Вернике убеждённость Командира ничего общего не имеет. Он вполне допускает, что может ошибаться: как-то сказал, что будет самым счастливым человеком, если немцы летом сорок первого года на нас не нападут. Но я бы на это не рассчитывал: у него феноменальное чутьё и предвиденье будущего. Вижу, не верите, Алексей Николаевич. Хорошо. Я вам не буду про всякие военные дела рассказывать. Я вам про наш пенициллин расскажу, хотите?
– Извольте, Карл Густович, заинтриговали. Интересно было бы узнать, какая связь между вашим открытием и вашим начальником.
– Самая прямая, Алексей Николаевич: это он показал мне публикацию Флеминга в старом медицинском журнале и буквально заставил заняться первичными исследованиями, а когда ресурсы моей скромной лаборатории исчерпали себя, съездить к вам.
– Не может быть, Карл Густович! Скажите, что вы меня разыгрываете!
– Я вам больше скажу, Алексей Николаевич, Командир сразу сказал: «Пенициллин – это Нобелевская для Флеминга и того, кто первый выделит чистый штамм. А в Союзе, соответственно, Сталинская премия. Может, и тебя не забудут. Будут предлагать – не отказывайся, мы на эти деньги вертолёт тебе купим». Вертолёт – это, Алексей Николаевич, проект самолёта с вертикальным взлётом и посадкой, – ответил доктор на невысказанный вопрос гостя.
– А что ж ваш Командир сам-то мне не написал?
– А вы бы поверили, Алексей Николаевич?
– М-да, глупость спросил, Карл Густович, не поверил бы. Я и вам, признаться, с большими сомнениями поверил.
– Вот так, Алексей Николаевич. За Сталинскую премию спасибо огромное, а вот ваше предложение о научной деятельности, боюсь, несвоевременно. На данный момент я полезнее здесь. Вы ведь приехали за талантливым учёным, который смог сделать открытие по старой публикации, а перед вами, увы, простой доктор, который по совместительству учит молодых солдат правильно калечить противника.
Да и слово я дал Командиру: пока не закончится война, буду здесь. Сначала думал просто отсидеться в безопасном месте, а потом, знаете ли, Алексей Николаевич, душой прирос. Цель в жизни появилась – как можно лучше подготовить к войне этих мальчишек. Давайте выпьем за них, Алексей Николаевич, за лейкоциты!
– За лейкоциты?
– А вы ещё не поняли? Это фабрика лейкоцитов. Их бросят в бой в самом начале войны, разменивая их жизни на стратегическую инициативу. Единственное, что примиряет меня со своей совестью, – здесь их обучают так, чтобы остался шанс выжить. Командир всегда повторяет: «Ваша задача не умереть за свою Родину, а сделать так, чтобы противник умер за свою». Знаете, какой у меня позывной?
– Любопытно будет узнать, Карл Густович.
– Айболит.
– Айболит? Как доктор из детского стихотворения? А позвольте полюбопытствовать: почему?
– Вот и я спросил. Оказывается, потому, что он такой же опасный и непонятный тип, как я.
– Айболит опасный? Поясняйте, Карл Густович. Похоже, опять без вашего Командира не обошлось.
– Верно, Алексей Николаевич, не обошлось. Чувство юмора у него, скажем так, специфическое. У Айболита всегда есть запасные конечности для зайчиков и разных других млекопитающих. И какие-то общие делишки с Бармалеем. В общем, по всем признакам он занимается контрабандой органов для трансплантации!
Отсмеявшись, Алексей Николаевич только и смог сказать:
– Хорошо хоть не Франкенштейн! Давайте подведём итоги, Карл Густович. Ценного специалиста я не приобрёл, зато узнал много интересного. Обещаю вам, что приложу максимум усилий для быстрейшего запуска пенициллина в производство. А от вас, Карл Густович, жду, что позовёте, уважите старика, когда у вас появится этот самый вертолёт. Любопытно, знаете ли, посмотреть, что это за птица.
– Алексей Николаевич, дорогой, а может, по чуть-чуть? У меня настоечка есть, своя, на кедровых орешках. Заодно и про пенициллин расскажете.
– Хм, разве что совсем по чуть-чуть. Лекарство, Карл Густович, просто волшебное…
Ещё долго два немолодых доктора, один сын винокура, еврей по национальности, наречённый при рождении Абрамом, второй потомственный дворянин, этнический немец по имени Карл, обсуждали лекарство, которому предстоит спасти сотни тысяч жизней советских солдат в предстоящей войне и ещё многие миллионы по всему миру.

Физкультурники

Курсанты обеих учебных рот организованно спустились во двор и направились к стоящему чуть в стороне зданию. Внешне оно походило на ангар-переросток с большими окнами по всему фасаду.
– Товарищ старший инструктор, разрешите обратиться. Курсант Остап Нэтрэба.
– Что, Остап, голодный?
– Да, товарищ старший инструктор. А как вы догадались? – Нэтрэба, остановился так резко, что ему в спину впечатался идущий сзади курсант.
– Да трудно было догадаться, – рассмеялся инструктор. – Вас когда последний раз кормили?
– Утром, товарищ старший инструктор.
Сказав это, Остап вдруг засомневался, правильно ли ответил. Он имел прекрасную память и хорошо помнил и когда он ел, и что ел, и даже чем запивал вкуснейший гуляш. Но вот событий за день было столько, что хотелось сказать «в прошлой жизни». Сегодня сержант Нэтрэба поверил, что его мечта стать генералом может осуществиться.
– А сейчас уже вечер, боец. И вот ещё что. Позывной у меня Ёж. Следующий раз захочешь спросить, так и говори: «товарищ Ёж». А то от твоей уставщины зубы сводит. А насчёт обеда сами понимаете: первый день, нужно сделать кучу дел, и все срочно. Сейчас вот у вас вводное занятие по рукопашному бою, и поверьте мне, лучше его проводить натощак.
Внутри здание оказалось разделённым на уровни. Зайдя со двора, курсанты сразу оказались в небольшой относительно всего здания прихожей, где инструкторы быстро организовали процесс переобувания.
– Так, восьмое отделение, подошли сюда. Смотрим, запоминаем всё. Старшина, ко мне, – буднично раздавал указания, направляя курсантов, стоящий за стойкой гардероба инструктор. – Размер обуви у тебя какой?
– Сорок второй.
– Держи, это спортивная обувь, называется «чешки». Сейчас идёшь к стене слева от меня. Видишь на полу пронумерованные квадраты?
– Так точно.
– Снимаешь сапожища, ставишь в квадрат, запоминаешь номер, отходишь и надеваешь вторую пару обуви. Всё ясно?
– Так точно.
– Куда?! Куда ты ставишь, обалдуй?! К стене с краю ставь! – Через несколько секунд уже второму курсанту: – Рядом, рядом ставь, да к стенке, боже ж ты мой!
Опровергая слова Ежа, в спортзале курсантов встретил высокий жилистый парень, державший в каждой руке по пирожку и с нескрываемым удовольствием откусывающий поочередно от каждого.
– Привет, Мол! Смотри, каких красавцев я тебе привёл!
– Здорово, Ёж, хочешь пирожок?
– Конечно! Разве есть человек, способный отказаться от пирожков нашей поварихи?
– Тогда иди в тренерскую, там Пласт и мастер Лю. Может, успеешь.
– Чёрт, эти двое всё сметут и запаха не оставят. – И уже остальным инструкторам: – Ну, чего стоим, кого ждём? Первая рота – налево, вторая – направо. Бегом, бегом!
Зал, куда они поднялись, полностью занимал верхний уровень ангара. Это было большое, светлое, практически пустое помещение, лишь тёмные жёсткие маты устилали практически весь пол. Но главное – запах. Дурманящий запах свежей выпечки не давал сосредоточиться на других вещах и вызывал иррациональное желание проучить этого Мола, пожирателя пирогов.
Пятому и шестому отделениям достался дальний, правый от входа угол зала. Старший наставник пятого отделения Макей, с которым курсанты успели немного познакомиться на утренней пробежке, сразу провёл их на отведённое место, где и усадил полукругом перед собой прямо на маты.
– Ну что, парни, считайте, что учёба началась. Давайте официально знакомиться, пока есть пара минут. В бою каждая секунда дороже золота, поэтому мы обращаемся друг к другу по позывным. Я, как вы знаете, Макей, по паспорту Макеев Дмитрий Данилович. Парни, – кивок в сторону младших наставников, – Ян и Трактор. Ну, а теперь представьтесь сами.
– Игорь Белов, позывной Белый, старшина отделения.
– Егор Титов. – Посмотрев на выжидающие рожи сослуживцев, самый разговорчивый боец отделения сдался: – Братуха.
– Иван Жуков, Жук.
– Витаутас Урбонас. Русские обычно зовут меня Виталий или Урбо, – представился русоволосый крепыш с чуть курносым носом.
– А что, Урбо. Нормально, – покатал на языке Макей позывной бойца. – Литовец?
– Так точно!
– Давай дальше, парни. Чем быстрее закончим, тем быстрее поедите. – О том, что у него самого кишка кишке фигу показывает, старший наставник предпочёл не упоминать.
– Константин Иванов, Кот.
– Не, Кот не пойдёт, Кот у нас уже есть. Ладно, пока останешься Костей, а там решим. Дальше.
– Александр Мартенс. Марат.
– Маратов у нас ещё не было. Хороший позывной, революционный. Кто следующий?
– Кирилл Зусько. Можно просто Зусь.
– Кондрат Прудников. Обычно все так и зовут – Кондрат-Квадрат.
– Садык Айбеков. Нет прозвища, начальник: кто Садык зовёт, кто Айбек.
– Хорошо, Айбек значит Айбек, а там разберёмся.
Старший наставник пересел, освобождая место перед сидящими курсантами, и продолжил:
– Завтра, парни, у нас будет долгий разговор. Думаю, уже заметили: у нас несколько особенные курсы и учебный процесс, скажем так, повышенной интенсивности. Вот чтобы быстрее войти в рабочий режим, отвечу на все ваши вопросы по распорядку, по быту, расскажу немного про наши традиции. Но это всё завтра, так сказать, на свежую голову.
А сейчас у нас простая задача – проверить ваш базовый уровень рукопашного боя. Поэтому сейчас Ян вас по одному поднимает, а вы постарайтесь его вывести из строя. Это не спорт, допускаются любые приёмы: борьба, бокс, у кого-то есть опыт уличных драк – всё пускайте в ход. И да, самое главное: кто его сделает, сразу будет отпущен в столовую.
Инструктор Ян, голубоглазый брюнет, щеголяющий неуставной шевелюрой почти до плеч, как на пружинах выскочил на середину импровизированного круга и поманил пальцем Кондрата, бывшего на голову выше остальных курсантов. А дальше Ян скупыми, экономными движениями с обманчивой медлительностью одного за другим стал укладывать своих спарринг-партнёров на маты. Одинаково легко он находил контрмеры и против боксёрской тактики, и против борцовских приёмов.
В считаные минуты разобравшись с восемью бойцами, Ян тем же жестом пригласил в круг Игоря Белова. И Белый в очередной раз доказал, что не зря назначен старшим. Сделав вид, что встаёт, он правой рукой опёрся на маты, а потом, не вставая, резко повернулся к инструктору спиной и в длинном низком выпаде ударил его ногами по голени. Яна, не ожидавшего такой прыти со стороны курсанта, от серьёзной травмы спасли неординарная реакция и отсутствие жёсткой обуви у Игоря. Но полностью избежать удара он всё равно не сумел, и ему пришлось откатиться, чтоб не попасть под добивающие удары Белова.
Игорь, вложивший в этот удар всё своё умение, разочарованно вздохнул и встал в стойку, готовясь сопротивляться до последнего. Он уже оценил класс противника и понимал, что в честной схватке у него нет шансов. Впрочем, он уже сделал то, что не удалось никому из бойцов его отделения – стёр самодовольную улыбку с лица инструктора. Теперь Ян стоял, сжав губы в тонкую линию, и метал глазами молнии не хуже Зевса.
– Курва, – не сдержал эмоций длинноволосый наставник и шагнул к Игорю.
«Бой – это не спорт, где цена вопроса всего лишь медаль, и не кино, где благородные враги нападают по одному. В бою любое промедление обернётся не только твоей смертью (это я как-нибудь переживу, но и повлечёт провал всей группы), – вспомнил Игорь наставление „призрака” с лихим позывным Казак. – Запомни, Белый, один удар! Не вырубил ты – вырубили тебя».
Чёртов Ян, похоже, руководствовался именно этим правилом. Обманный удар в голову правой и бесхитростный, как лом (а благодаря скорости, такой же эффективный), прямой удар левой в живот. Первая мысль Игоря «носорог лягнул» быстро сменилась второй, вдолбленной всё тем же Казаком: «Не стой! Остановка – смерть! Дезориентирован – уходи назад и вбок! Прыжком ли, ползком, но уходи с биссектрисы атаки!»
У Игоря получилось по-крабьи, скособочась, уйти влево. «Вот курва, не пальцы, а штыри какие-то». Кое-как выпрямившись, Белов приготовился страдать дальше. Но старший инструктор остановил поединок, воспользовавшись обычным свистком. К удивлению Белова, Ян мгновенно расслабился, подмигнул ему и как ни в чём не бывало уселся на маты.
– Звал, Мак? Что-то интересное нашёл? – Не спеша к ним подошёл Мол, от которого так и веяло благодушием хорошо и вкусно поевшего человека.
– Да вот, представляешь, Белый – вот этот, который за бок держится, – Яну чуть ногу не сломал.
– Да?! Как интересно. – Мол добродушно посмотрел на Яна.
– Да не, Мол, какое сломал, так, чуть чиркнул, – зачем-то начал оправдываться вскочивший Ян.
– Ну-ну. Боксёр или борец? – повернувшись к Белову, спросил Мол. – Хотя стой, не говори! Сам узнаю.
Скомандовав «Смирно!», Мол начал обходить застывшего Белова по кругу, рассматривая его с видом энтузиаста-энтомолога, увидевшего у себя на обеденном столе новый вид таракана.
– Присел! Встал! Подпрыгнул! Слушай, Мак, да у него наша спецподготовка!
– Вот я и говорю, чуть ногу не сломал. Мол, а как ты узнал-то?
Как Мол это узнал, судя по ошарашенным взглядам курсантов, было интересно не одному Макею. Иван Жуков вместе со всеми следил за упражнениями старшины, но вот заметить хотя бы намёк на что-то необычное не смог. Хоть спарринг провели бы. Вот там сразу было заметно: литовец с трудно запоминающимся именем – боксёр, это выдавали и стойка, и удары. Хорошо, что ему дали позывной Урбо, сразу запомнилось, а так бы и мозг сломал, и язык. А вот Квадрат – тот явно борец: всё пытался облапать Яна.
– Мак, а спорим, я скажу, кто и когда его тренировал?
– Да ладно, не верю! На что спорим?
– На… На… А, вот. Кто проиграет, тот за ужином скажет Барсу, что ему очень идёт форма.
– Хм, а не надоест потом бегать от него по всей базе?
– Да ладно! Андрюха – мужик отходчивый. Подумаешь, пальнёт пару раз или кинет чем потяжелее. Не, если ты боишься, давай на щелбан поспорим.
– Я боюсь?! Спорим! Белый, разбей!
– Учись, Мак, пока я живой. – Мол подошёл к Игорю почти вплотную. – Язык покажи.
Вбитые рефлексы заставили Белова сначала высунуть язык и только потом охренеть.
– Так, тут всё ясно. Год назад, а если точнее, прошло месяцев тринадцать-четырнадцать. Курс молодого бойца, вариант углубленный, для спортсменов. А учил его… Скорее всего… Казак… Нет, точно Казак!
– Да, – прохрипел Белов, вытаращив на Мола глаза, – Казак.
– Как?! Как можно это понять по языку?! Ка-а-ак?! – Едва сдерживающийся, чтобы не начать кричать, старший инструктор выразил общую мысль пятого отделения и не менее удивлённого Яна.
А вот инструктор с необычным позывным Трактор почему-то зажал рот руками и начал мелко подрагивать.
– По языку? По языку никак. Просто Казак мне сам это рассказал. Пересекались они в финскую. Челюсть подбери, Мак, и на ужин не опаздывай.
Сбоку раздались непонятные звуки: то ли кошачье мурчание, то ли тарахтенье работающего мотора. Упавший спиной прямо на маты Трактор раскинул руки и смеялся, уже не сдерживаясь.
Мол всё-таки проверил Игоря. Со стороны их поединок выглядел странно. Белов атаковал и, казалось, вот-вот достанет противника, Мол же ушёл в глухую оборону. Удары сыпались на него со всех сторон, заставляя ужом вертеться на воображаемом пятачке, но нанести хотя бы один так необходимый результативный удар у Игоря не получалось.
Раз за разом его конечности или проходили впритирку с телом инструктора, или натыкались на жёсткие блоки. Не выдержав бешеного темпа, Игорь отскочил и, жадно глотая воздух, встретился глазами с Молом. Спокойный и такой же добродушный, чуть ироничный взгляд. «Очуметь, да у него даже дыхание не сбилось», – пронеслось у Игоря в голове.
– Хватит.
Мол прекратил поединок, и обессиленный Игорь опустился на маты, радуясь, что легко отделался. Сейчас, когда ярость схватки утихла, он понял, насколько высококлассным профессионалом был Мол. Игорь выложился по полной, дрался, как будто это самый важный поединок его жизни, а ведь Мол его даже не пытался атаковать.
– Что скажешь, Мол? Хороший боец? Или ему ещё раз нужно язык высунуть? – Макей был расстроен и не скрывал этого.
– Боец-то хороший, только, Мак, мы же выбираем не хороших бойцов, а людей с потенциалом стать великолепными бойцами. А Белый сможет перейти на следующий уровень мастерства только в ущерб другим дисциплинам. Так что тренироваться будет вместе со всеми, по общему плану. А вот Яна я погоняю.
Мол замолчал, рассматривая кого-то из расположившегося неподалёку шестого отделения.
– Макей, пойдём-ка, дойдём до Скифа. – Тон его неуловимо изменился, добродушные нотки вдруг приобрели металлическое звучание.
Было понятно, что Скифу сейчас за что-то влетит, но какая при этом необходимость присутствовать ему, Макей додумывал уже на ходу. При всей кажущейся плавности и неспешности передвигался Мол настолько стремительно, что людям, идущим рядом, временами приходилось переходить на бег, чтобы не отстать. Впрочем, краткость дистанции не оставила Макею времени на долгие раздумья.
– Здорово, Скиф, как новички?
– И тебе не хворать. Ёрш, оцени, – переадресовал Скиф вопрос своему помощнику.
– Нормальных рукопашников нет. Двое с трудом смогут защититься от какого-нибудь парализованного старика, остальные вообще мрак.
– Товарищ Ермолин…
Вкрадчивый голос Мола произвёл на окружающих его инструкторов эффект материализовавшейся из ниоткуда кобры. Подскочив на месте, все четверо уставились на него, ощутимо напрягшись. А товарищ Ермолин, он же Скиф, непроизвольно принял защитную стойку, что было совсем нелишне, учитывая исповедуемый Молом принцип «постоянной готовности».
«Слишком официально, тут взбучкой не отделаться», – опуская руки, подумал Скиф, совершенно не представляя, в чём его вина.
Мол же, удовлетворившись полученным результатом, продолжил:
– Не кажется ли вам, товарищ Ермолин, что захоти я услышать мнение товарища… – Мол попытался вспомнить фамилию помощника Скифа, но не смог, – Ерша, я бы не стал утруждать себя, задавая вопрос вам?
«Твою дивизию! Какая муха его укусила?» И хотя Скиф был не только старше Мола по званию, но и имел гораздо больше боевого опыта, в данном случае значение имели несколько другие факторы.
Во-первых, звания не всегда соответствовали внутренней иерархии школы, где и Мол, и Скиф занимали равное положение; они отражали скорее уровень взаимодействия с внешним миром. Во-вторых, по сложившейся традиции на занятиях по конкретным дисциплинам главным является старший инструктор, её преподающий. И наконец, в-третьих, Мол в прямом смысле этого слова был гением. Гением в области убийства человека человеком без применения огнестрельного оружия.
По меткому выражению Командира, Мол был «бриллиантом, огранённым совместными усилиями мастера Лю, Пласта и такой-то матери». И этот «бриллиант» мог, используя своё служебное положение, издеваться и унижать практически любого, назвав это дополнительным занятием по рукопашному бою.
Скиф мазохистом не был и, видя старшего инструктора по рукопашному бою в состоянии холодного бешенства, предпочёл ответить максимально нейтрально:
– Докладываю: бойцов с хорошей рукопашной подготовкой не обнаружено.
– А этот? – Мол указал на жилистого парня, до их прихода делавшего упражнения на растяжку чуть в стороне от остальных курсантов.
– А этот вообще акробат какой-то, кузнечиком вокруг Ерша прыгал.
Скиф был отнюдь не глупым человеком и, сравнив курсанта с кузнечиком, вдруг понял, чем недоволен Мол. Причём позывной главного рукопашника и послужил ключом к его озарению. А догадавшись, в чём его будут обвинять, в лучших традициях военного искусства перешёл в атаку сам:
– Не, Мол, а чё ты хочешь? Я по лошадям спец, сам знаешь, а главный убивец голыми руками – это ты. Я откуда знал, что тебе акробаты нужны? По мне, чем дерётся лучше, тем и потенциал выше. Скажи, Макей!
С явной неохотой инструктору Макееву всё же пришлось признать, что он отбирал кандидатов по тому же принципу.
– Я сейчас проверил четверых. – Мол начал загибать пальцы. – Один неплохой борец, один боксёр, аж цельный чемпион Приволжского округа, один приёмчиков осназа НКВД где-то нахватался, а последний вообще ученик Казака. И ни одного, повторяю, ни одного потенциально талантливого рукопашника! А может быть, просто набор такой бесталанный, как думаете, товарищи инструкторы? Проверим? – И уже курсанту: – Акробат, иди сюда, разговор есть.
– Слушаю, товарищ инструктор.
Курсант имел правильные черты лица, чёрные как смоль курчавые волосы, прямой нос и был чуть-чуть смугловат. Но прежде всего собеседник обращал внимание на глаза: словно два тёмных опала, подсвеченных изнутри, они мгновенно приковывали к себе внимание.
– Как звать, откуда родом, боец?
– Младший сержант Филипп Луи-Барро, москвич. Папа француз.
– Знаешь французский?
– Нет. Отец был коммунистом, приехал к нам после революции, строить первое в мире государство рабочих и крестьян, но в гражданскую погиб. Я его совсем не помню. А мама умерла от тифа, когда мне было десять. Я детдомовский.
– Ясно. Спортсмен?
– Опять нет, – улыбнулся Филипп Луи-Барро, – циркач. С детства бредил цирком, ну и с двенадцати лет начал подрабатывать. Сначала, конечно, принеси-подай, а к тому моменту, как призвали, уже выступал и жонглёром, и клоуном, и силовым акробатом, даже дрессировщика мог подменить в некоторых номерах.
– А как же…
Не договаривая, Мол с коротким замахом кулаком ударил Филиппа в лицо. Вернее, попытался ударить. Неожиданно для всех курсант, отшатнувшись, продолжил движение и, встав на мостик, без паузы зарядил инструктору ногами в голову. Впрочем, его контратака оказалась ещё менее результативной: Мол встретил его ноги жёстким рубящим блоком.
Руки Филиппа подломились, и он рухнул на спину, беззвучно хватая воздух открытым ртом. И Макей, и Скиф, знавшие, что Мол может сделать ребром ладони с объектом неживой природы, таким как кирпич или полено, не сомневались: удар нанесён едва ли вполсилы. Да и ударь инструктор в лицо, не сдерживаясь, француз просто не успел бы заметить выпада.
– Больно? Можешь не отвечать, знаю, что больно. – Инструктор протянул лежащему Филиппу руку и помог ему подняться. – Ты сделал две ошибки. Сможешь сказать, какие?
– Первая, ясно, попытался инструктора ударить. – Сидящий на матах брюнет поднял голову на Мола, продолжая весьма профессионально массировать ноги.
– Нет, контрвыпад – это как раз правильно. Первая ошибка – уклоняться нужно эффективно, а не эффектно. Тут не кино. Запомните все, товарищи курсанты, при уклонении положение тела в пространстве должно оставаться максимально статичным. Есть, конечно, ситуации, когда надо скакать, как горный баран между противниками, но это частный случай. Сохраняя положение в пространстве, вы сохраняете контроль и имеете большую свободу для контрмер. В данном случае, встав на мостик, ты оставил себе всего два варианта действий: откатиться в сторону или ударить ногами снизу вверх. Ты решил ударить и совершил вторую ошибку, неправильно выбрав вектор атаки. Ты вообще куда целил-то?
– В голову… вроде.
– Хорошо хоть честно. Эффективность атаки зависит от многих факторов. Сейчас хочу обратить ваше внимание на два параметра: расстояние, которое проходит ударная рука или нога до цели, и собственно уязвимость цели. Говоря по-простому, два правила. Запоминайте. Первое. Для атаки всегда предпочтительней выбрать одну из трёх целей: глаза, горло, пах. Если это бой, а не деревенская драка на свадьбе, при любой возможности бейте именно туда.
Второе правило: вектор атаки, то есть расстояние между вашей, скажем, ногой и местом на теле противника, куда вы ударите, должно быть минимальным. Ногой бьём в нижнюю половину человека, рукой в верхнюю, головой в голову. А голова, кстати, вообще очень прочная штука. Сломав челюсть, подготовленного противника из боя не выключишь, а в черепушку голой ногой вообще бить бесполезно. Опять напоминаю, товарищи бойцы, я говорю про рукопашный бой, а не про драку. Фингал поставить или губу разбить – это очень даже запросто, а вот вырубить человека, который имеет стойкое намерение тебя убить, – это вряд ли. В нашем случае куда твой удар был бы наиболее эффективным?
– По яйцам, товарищ инструктор?
– Правильно, или в пах, или по коленному суставу. Справедливости ради нужно признать: из той позиции, из которой бил ты, существует небольшая вероятность ногами ударить в подбородок снизу и сломать шею, но делать это нужно в сапогах.
– Не тяни, Мол, чего решил-то? Годен Луи или нет? А то я про боксёра спросить хотел.
– А что про него спрашивать, он боксом с малолетства занимается. Там, конечно, и данные неплохие, но больше упорство и опыт. Да и замучаешься его переучивать. Плавали, знаем: ногами они практически не работают. Чтоб по яйцам, как твой Луи не скажет, вмазать, им тоже ломать себя приходится. Не, из хорошего боксёра делать посредственного рукопашника мы не будем. А вот поставить ему технику боя без ног можно попробовать. Самому интересно, что из этого выйдет.
– Да фиг с ним, по Луи что? Давай решим, да в столовку, а то с утра не жрамши.
– А по Луи просто. Реакция есть, растяжка есть, вроде не дурак. Смотри, боец, видишь дверь вон в стене. – Мол ткнул рукой в сторону неприметной, сливающейся со стеной двери, дождался кивка от Филиппа и продолжил: – Дуй туда, там дядюшка Лю сидит, он тебя посмотрит. Задача ясна?
– Ясна, товарищ инструктор!
– Тогда чего стоим, кого ждём?
– А как я его узнаю?
– Узнаешь, не беспокойся. И да, вот ещё что, не вздумай называть его дядюшкой, для тебя он мастер Лю. Всё, бегом марш!
Отправив Филиппа Луи-Барро к мастеру Лю, Мол повернулся к Скифу:
– Равиль, ты что, хочешь ещё завтра полдня потерять? Никуда твоя столовка не убежит, потерпишь. Так что стройте их полукругом вокруг центра и прогоним через меня по-быстрому. А то, что голодные, хорошо, сейчас я их замотивирую.
Мол отвернулся, сделал шаг в сторону и неожиданно замер. А когда он снова повернулся, глаза его так и излучали лукавство. Скиф понял, что его друга посетила мысль, которая ему, Скифу, точно не понравится. И то, что сам Мол, судя по глазам, был от своей идеи в восторге, только добавляло беспокойства.
– Значит, вам, товарищ Ермолин, любопытно, почему я боксёра не взялся тренировать?
«Изгаляется, гад, точно что-то задумал».
– Значит, всё вам надо знать…
«Что ж ты задумал, ирод?»
– Не хотел я говорить, но раз вы, товарищ Ермолин, настаиваете…
«Да не рви ты душу, говори уже, сын шайтана!»
– Так вот…
«Убью!!!»
– Командир недавно обмолвился, что придумал, как твоё хобби с пользой использовать. Сказал, скоро сюрприз тебе привезут.
– Стой! Стой, Мол! Какое хобби?! Какой сюрприз?!
– А у тя что, кроме стрельбы из лука другое появилось? Крючком вяжешь или бабочек стал коллекционировать?
– А чего он мне-то не сказал?
– Так ты ж замучаешь потом всех. А так сюрприз.
– Так что привезут-то, Мол? Скажи! Лук? Мы же прикидывали, никак лук не получается применить. Ты знаешь или нет?!
– Может, знаю, может, нет. Но если знаю, тебе всё равно не скажу.
Скиф замер на месте, потрясённый вероломством друга.
– Мол, ты знаешь кто?! Ты… Ты… Тебя… Знаешь что! Я поставлю перед нашей комсомольской организацией вопрос о твоём исключении! Нам не нужны такие коварные, такие подлые люди, предающие своих товарищей!
Высказав всё это в лицо Молу, Скиф с задранным вверх подбородком чуть ли не строевым шагом двинулся к уже собравшимся в центре зала курсантам.
– Да ладно, Равиль, не дуйся. Не знаю я. Знал бы, сказал.
Мол догнал друга и, зашагав рядом, попытался заехать ему локтем по рёбрам. Но, в отличие от новобранцев, Скиф прекрасно знал повадки главного рукопашника и без труда поставил блок, да и удар Мол наносил скорее в шутку, прекрасно соизмеряя силу удара с ситуацией.
– Ай, шайтан! Дождёшься, русская батый, сам на кон сяду, тебе аркан на шею накину, буду твой глупый тушка по всей двор таскать! – специально коверкая слова под собирательный образ злобного татаро-монгола, ответил Скиф и рассмеялся.
– Пойдём уж быстрее. Сам-то налопался пирожков, а я уже готов свой пояс съесть.
Уже через минуту Мол рассматривал выстроенных дугой курсантов, не обращая внимания на шестьдесят девять пар внимательных глаз, которые, в свою очередь, ещё более пристально рассматривали его. Мол не торопился. Привычно прокачивая потенциального противника перед боем, его взгляд медленно скользил по фигурам курсантов, отмечая индивидуальные особенности конкретных бойцов.
Шестерых можно забраковать сразу: намётанный глаз отметил признаки перенесённого в детстве голода. Они могут стать великолепными солдатами и даже неплохими рукопашниками, но, увы, изменённая физиология не позволит подняться на последнюю ступень мастерства. А значит, потраченное время будет отнято от других, более полезных навыков.
Также нельзя было не заметить практически двухметрового гиганта, стоящего ближе к левому краю, левее подопечных Скифа. Значит, седьмое отделение, запомним. Но насчёт него не свистели. Посредственный боец, несмотря на габариты? Или кто там у них наставник по рукопашке? Кажется, Атос? Гений ножевого боя, на полторы головы ниже здоровенного курсанта, оставил верзилу напоследок и не успел проверить?
Мускулатура, пожалуй, тяжеловата. Тяжёлая атлетика или много физической работы? А всё-таки интересно. Если Атос его уработал, гигант будет осторожничать и бить наверняка, а вот если нет, то самоуверенно полезет напролом – как Командир говорит, буром. Ладно, по первым движениям пойму, подстроюсь. А вообще, такому самое место в штурмовиках. Барс, хотя сейчас правильнее говорить Шутник, его точно заберёт. Да, влетел Андрюха со своими розыгрышами, вся база ухохатывается. Но это лирика, а вот гигант реально для экспериментального штурмового отделения подходит: обычный человек в кирасе да с пулемётом не очень-то и побегает.
Так как Мол консультировал практически всю деятельность в школе, так или иначе связанную с физическими нагрузками, он был в курсе задумок Командира по созданию штурмовых групп. Идея заключалась в том, что в каждом соединении будет штурмовое подразделение. Например, в батальоне будет штурмовой взвод, а в дивизии уже, соответственно, штурмовой батальон. Но на острие каждой штурмовой группы будут специально обученные бойцы, условно называемые гренадёрами. Закованные в стальные доспехи, вооружённые пулемётами и большим количеством гранат, они бронированным клином будут первыми врываться в окопы противника и расчищать плацдарм для дальнейшего наступления.
Вот уже второй месяц на дальнем полигоне, подальше от случайных глаз, специально созданное отделение штурмовиков под руководством Барса нарабатывает тактику. Меняется и количество бойцов в группе, и состав спецов, и техническое оснащение в зависимости от конкретной задачи. Разумеется, прорабатываются различные варианты экипировки и вооружения каждого бойца отдельно.
Но только реальный бой может дать ответы на конкретные вопросы. Например, что лучше: относительно лёгкая кираса, прикрывающая только туловище, или максимальный тяжеленный доспех, закрывающий почти всё тело и значительно снижающий подвижность бойца, или какой-то промежуточный вариант? Ручной пулемёт или по автомату в каждой руке? А может, вообще огнемёт?
Прервав свои ушедшие чуть в сторону размышления, Мол ещё раз пробежал глазами по курсантам. «А хорошо стоят, не дёргаются. Похоже, уже поняли, что у нас дёргаться себе дороже выходит. Но немного помариновать не повредит, пусть позлее будут, а то стоят, глазами лупают, как удавы».
Мол не собирался проводить шестьдесят девять поединков по классическим правилам. Почти семь десятков крепких, битых парней, младших командиров РККА – это вам не бабушка чихнула. Да к тому же ни калечить, ни убивать их нельзя. Даже тест по выталкиванию, аналогичный тому, которым их только что проверяли взводные наставники, потребует от него максимальной концентрации и умения. «А может, ну его нафиг, пусть между собой, а я со стороны погляжу…»
Додумать свою идею Мол не успел, переключившись мыслями на человека, вышедшего из тренерской комнаты. Старший инструктор Пласт, в миру Степан Ерофеевич Щербин, не спеша, с чувством собственного достоинства направлялся к собравшимся в центре зала бойцам. Случайный человек, не знающий Степана Ерофеевича и впервые увидевший его эдак вальяжно ступающим голыми ступнями по разноцветным матам, мог с лёгкостью принять его за члена Всесоюзного добровольного общества пролетарского туризма, решившего сделать пару наклонов перед ежедневным турниром в домино под пару кружечек холодного светлого пива.
Сторонний наблюдатель увидел бы не старого ещё мужчину лет пятидесяти, одетого в солдатское галифе и светло-зелёную застиранную майку. Такая форма одежды позволяет рассмотреть как развитую мускулатуру на руках, так и наметившийся животик. Седые коротко стриженные волосы гармонично дополняли усы а-ля Чапаев и кустистые брови того же стального цвета. Можно сказать, что природа наделила Пласта благородным монохромным экстерьером. Колючие глаза с хитринкой говорили о том, что товарищ Щербин человек себе на уме, а широкая улыбка сообщала, что он вполне доволен жизнью и с оптимизмом смотрит в завтрашний день. И наконец, сломанный нос с горбинкой придавал образу завершённость, туманно намекая на возможные ошибки молодости.
Но случайные люди в это помещение не могли попасть по определению. Что касается конкретно Мола, то он, будучи ещё учеником Пласта, до дна испил чашу отеческого вразумления и однозначно был для Степана Ерофеевича родным если не по крови, то по духу человеком. Но даже он не знал некоторых эпизодов из биографии потомственного дворянина, его высокоблагородия казачьего есаула Степана Ерофеевича Щербина.

Пласт

Степан Ерофеевич родился шестьдесят восемь лет назад в станице Пластуновской в семье потомственного казака Ерофея Степановича Щербина. Но позывной Пласт получил только на закате своей жизни и отнюдь не по названию родной станицы. Степан Ерофеевич был одним из последних представителей уникального рода войск – пластунов.
Пластунские казачьи отряды появились в начале XIX века в результате череды войн на южных рубежах Российской империи. Набираемые из самых опытных казаков Черноморского казачьего войска, пластуны, по сути, выполняли функции пограничной стражи и одновременно сил специального назначения. Богатый на конфликты с участием России XIX век и перманентная полувековая война на Кавказе сделали пластунов элитой профессиональных военных, непревзойдёнными разведчиками, диверсантами, снайперами.
Универсальность пластунов позволяла использовать их в самых разных качествах. Если на Кавказе они оказались незаменимы в качестве диверсионных и антидиверсионных подразделений, то при обороне Севастополя пластуны снайперским огнём из нарезных штуцеров выбивали артиллерийскую прислугу неприятеля, что позволяло нейтрализовать артиллерию противника.
Подразделения пластунов, принимавшие участие во всех войнах империи, были многократно отмечены самыми высокими наградами. Например, 2-й Кубанский пластунский батальон получил Георгиевское знамя с надписью «За примерное отличие при обороне Севастополя 1854 и 1855 годов». А 6-й Кубанский пластунский батальон за сражение в Сары-камыше в январе 1915 года получил право на ношение вензеля императора. Тогда, не сделав ни единого выстрела, пластуны смогли проникнуть в расположение турецких войск и устроить там настоящую резню.
И хотя к концу XIX века старинная кастовость пластунов начала размываться, дед, герой обороны Севастополя, и отец, георгиевский кавалер за Шипку, воспитывали Степана так, чтобы не вздумалось опозорить честь рода. Степан семью не позорил, служил справно, в чинах рос и на первую свою войну – Русско-японскую – отправился подъесаулом в составе 2-й Кубанской пластунской бригады. Прекрасная выучка и острый ум позволили Степану Ерофеевичу не только получить орден Святого Георгия четвёртой степени, но и выжить. Даже несмотря на то, что до конца войны Щербин, уже есаул, пытался выполнять наложенные на него обязанности по координации разведывательной деятельности всей бригады.
По роду своей деятельности ему приходилось взаимодействовать с большим количеством офицеров, от гвардии до флота. Многие из них поразили его своими шапкозакидательскими настроениями и, мягко говоря, слабой компетенцией. Причём количество таких «блаженных идиотов», как Щербин стал называть их про себя, росло прямо пропорционально расстоянию между штабом, в котором служил «блаженный», и неприятелем. Насмотревшись на творившийся в штабах бардак, домой Степан Ерофеевич приехал без единой царапины, но с твёрдым убеждением, что эта война превратилась в кровавый вшивый фарс прежде всего из-за недостаточной выучки офицерского корпуса.
О чём он и написал рапорт на имя военного министра Александра Фёдоровича Редигера, приложив нелицеприятные описания поступков и откровенно глупых решений конкретных офицеров. Думал ли он о последствиях? Думал, но напугать карьерными неприятностями человека, у которого на руках умирали его боевые товарищи, непросто. С детства знающий, что личное благополучие ничто в сравнении с благополучием Отечества, он не мог не попытаться указать власти на её ошибки.
Власть не стала раздувать скандал, а просто выкинула его с военной службы с диагнозом, позволяющим при желании законопатить больного в сумасшедший дом. Уставший от войны и смертей Степан не очень расстроился – всё-таки награды и чин у него отобрать не посмели – и вплотную занялся воспитанием детей.
На первую империалистическую он попал осенью 1916 года добровольцем. Сыновья ушли по призыву раньше отца: один осенью 1914 года, второй весной 1916-го. Живы ли они сейчас или сгинули в огненном лихолетье, Пласт не знал. Последний раз они виделись на Рождество нового 1917 года, чудом сумев собраться вместе в родительском доме.
Принимая во внимание его боевой опыт, нехватку кадров и некоторые обстоятельства его отставки, как выразился писарь, ему предложили чин поручика и должность командира нестроевой роты. Хотел ли писарь унизить боевого офицера по велению своей подленькой душонки или по приказу начальства, Пласт уже никогда не узнает. Но видя, как выпучиваются глаза и отвисает челюсть бюрократа, понявшего, что георгиевский кавалер без скандала принимает это воистину щедрое предложение, Степан Ерофеевич получил полное моральное удовлетворение.
А секрет спокойствия теперь уже поручика Щербина был прост: ещё с прошлой войны он запомнил простое правило: чем дальше от фронта, тем больше «блаженных идиотов». Так что не было ничего удивительного в том, что сразу по прибытии во 2-ю пограничную Заамурскую пехотную дивизию он получил предложение возглавить дивизионных разведчиков, а также взять на себя обработку сведений, поступающих от войсковой, инженерной и артиллерийской разведок. Ну и допросы пленных, само собой. «Ну, Степан Ерофеевич! Дорогой! Ну, кто лучше вас справится-то?!» – риторически восклицал командир дивизии.
И с дивизией, и её командиром Щербину невероятно повезло. Дивизия была сформирована на основе 2-й Заамурской бригады отдельного корпуса пограничной стражи, выучка и моральная стойкость бойцов которой была значительно выше, чем у обычных пехотных дивизий. Ну а Георгия Владимировича Ступина Степан Ерофеевич знал ещё по Русско-японской войне и уважал как храброго, грамотного командира.
Оказалось, и Георгий Владимирович помнил есаула из разведки. Узнав о причинах «душевной болезни» Щербина, Ступин, как и все боевые офицеры, недолюбливающий «штабных штафирок», предложил официально оформить его командиром разведчиков с соответствующим повышением в звании. Но к немалому удивлению командира дивизии Щербин предложил всё оставить как есть. На войну он отправился не за чинами, а внутри дивизии может служить и так. Зато можно не опасаться излишнего внимания «докторов в бирюзовых фуражках», без которых его отставка наверняка не обошлась.
Когда в дивизии встал вопрос революционных агитаторов, призывающих брататься с противником, Степан Ерофеевич предложил Ступину просто направлять их в разведчики. И хотя в пограничной дивизии, личный состав которой был преимущественно с Дальнего Востока, «разлагающих элементов» было на порядок меньше, чем в других соединениях, командир дивизии с полным пониманием встретил предложение поручика Щербина. А то, что им доставались самые трудные, практически невыполнимые задачи – ну так война. Бог даст, германцы не убьют, а встретят агитаторов как братьев.
Увы, повоевать Щербин успел всего несколько месяцев. 21 декабря 1916 года сорокакилограммовый снаряд, выпущенный из германской гаубицы 15 cm sFH 13, разорвался практически на наблюдательном пункте 3-го батальона. Выжил Пласт только благодаря звериному чутью на опасность, когда подсознание опережает рациональное восприятие. За секунду до взрыва, выдернув за шкирку какого-то нижнего чина, Пласт рухнул в выкопанную у НП яму. Этот нижний чин, оказавшийся посыльным, и выкопал контуженого поручика, не дав ему задохнуться на дне полузасыпанной взрывом ямы.
Рождество Степан Ерофеевич встречал дома, в станице Пластуновской, и не мог предположить, что вся семья сидит за одним столом в последний раз. Сыновья, узнав о серьёзной контузии отца, смогли выхлопотать себе краткосрочные отпуска и, стараясь для женской половины, описывали войну как увеселительную прогулку за орденами.
Красавица дочка, семнадцатилетняя Ксения смотрела на братьев как на античных героев. Что, впрочем, не мешало ей размышлять над тем, как отец воспримет известие о том, что один милый инженер ведомства путей сообщения уже второй месяц оказывает ей совершенно невинные знаки внимания. Зная крутой нрав отца, Ксения совершенно обоснованно опасалась за здоровье милого Петеньки. А жена Екатерина Егоровна просто тихо радовалась, что все дома и все живы, и молилась всем святым, чтобы война, уже унёсшая жизни стольких станичников, быстрее закончилась.
Но никто не ведает своей судьбы. На фронт Степан Ерофеевич уже не вернулся. 1917-й, губительный для империи год, для семьи Щербиных оказался не менее горек. В июне, только Пласт оправился от контузии, в лихорадке буквально за несколько дней сгорела Екатерина Егоровна. Врач, выписанный из самого Екатеринодара, только развёл руками: воспаление оболочки мозга.
А через две недели любимая дочка со своим Петенькой упали в ноги главе семейства. Петру Алексеевичу Ганину предлагали место помощника начальника станции 2-го класса на Северо-Восточной Уральской железной дороге, что автоматически давало ему чин губернского секретаря, что в соответствии с Табелью о рангах равнялось казачьему чину хорунжего. Станция называлась Екатеринбург-2, решать нужно было немедленно. А так как Ксения была готова за Петенькой не только в относительно цивилизованный Екатеринбург, но хоть на дикий Сахалин, она, недолго думая, взяла суженого за руку и приволокла к строгому, но любящему родителю.
Степан Ерофеевич прекрасно понимал: ни ситуация на фронтах, ни тем более безумие, творящееся в Петрограде и Москве, не могут закончиться ничем хорошим. И уж тем более не кончится добром конфликт Кубанской войсковой рады с Кубанским областным советом. А значит, молодой инженер, получивший место где-то за Уралом, куда ни война, ни Советы точно не доберутся, и главное, любящий Ксению, вполне подходит на роль зятя. А когда всё успокоится, Степан собирался лично приехать и проверить, как живут молодые.
Выждав положенный срок траура, Пётр с Ксенией обвенчались. Свадьба была по местным меркам скромная: разлитое в воздухе напряжение отбивало желание шиковать. Даже братья не смогли приехать на свадьбу сестры, ещё год назад такое было немыслимо. А вот письма, пришедшие от них, были тревожными, и вдвойне тревожно было оттого, что сыновья описывали проблемы как под копирку, коротко говоря: идёт разложение армии.
После отъезда дочки Степан Ерофеевич слёг, контузия вновь напомнила о себе. Оклемался Пласт ближе к концу года, и сразу водоворот происходящих на Кубани событий бросил его в объятия Кубанской рады. В конце января 1918 года полковник Покровский предложил Щербину возглавить разведуправление будущей Кубанской народной республики.
Степан Ерофеевич предложение отклонил, сославшись на подорванное здоровье. Есаул великой империи не захотел стать генералом карликовой республики, считая, что дело солдата – защищать страну от внешних врагов. А делят власть и занимаются политикой пусть те, кто не боится запачкаться нечистотами. Тем не менее остаться совсем в стороне от происходящего он не мог и 2 февраля 1918 года занял скромную должность в военном министерстве новоиспечённой республики.
Уже в середине марта правительство Кубанской республики, вынужденное бежать из Екатеринодара, занятого большевиками, идёт на переговоры с Добровольческой армией. По сути, не просуществовав и двух месяцев, независимая Кубань присоединилась к другой новоиспечённой республике – Всевеликому войску Донскому. Уже 26 марта к Добровольческой армии под командованием генерала Корнилова присоединился трёхтысячный отряд Кубанской рады, в рядах которого был и Степан Ерофеевич Щербин.
Узнав о предстоящем штурме Екатеринодара, Пласт, и так без восторга принявший идею независимых государств на территории Российской империи, решил при первой же возможности покинуть ряды Добрармии. Если после отречения государя он ещё мог иметь какие-то обязательства перед Кубанской республикой, где родился и жил, то в рядах армии какого-то Донского войска, будь оно хоть трижды всевеликое, ему было делать абсолютно нечего. А брать родной Екатеринодар в штыки под началом Корнилова, которого Степан Ерофеевич недолюбливал, счёл вообще верхом идиотизма, и не только в политическом, но и в военном плане.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что в то время, как Добрармия уже под руководством генерала Деникина отступала, стараясь избежать окружения, господин Щербин «пропал без вести». А в Екатеринбурге, поставив свечку за упокой раба божьего Лавра Георгиевича Корнилова, к своей дочке приехал товарищ Щербин из казацкой бедноты.
Не меньшую метаморфозу претерпел и муж Ксении. Тайно вступив в партию большевиков ещё весной 1917-го, сейчас Пётр Ганин был членом Уральского областного комитета РСДРП(б). Да и сам город оказался не тихим, спокойным оазисом, как думал Щербин, а перегретым, готовым взорваться в любой момент котлом. Первая мысль – свернуть зятю голову – увы, была неосуществима: Ксения ждала ребёнка.
Мятеж Чехословацкого корпуса и поднявшаяся за ним волна антибольшевистских выступлений привели к тому, что город к концу июля был окружён с трёх сторон. В результате на семейном совете было решено отправить Ксению под присмотром Степана Ерофеевича в Москву, к родителям Петра, благо ещё действовало железнодорожное сообщение между Екатеринбургом и Пермью.
В Москве, передав Ксению с рук в руки родителям зятя, Щербин решил остаться в городе, поближе к дочке. Учитывая кадровый голод молодой Советской власти, Пласт в образе бывшего командира нестроевой роты без особого труда устроился на один из вещевых складов Красной армии. Но не нашёл общего языка с начальником склада, малограмотным, но фанатично преданным идеям коммунизма товарищем Шариковым.
В сентябре 1918-го Щербин не без участия отца Петра, Михаила Фёдоровича Ганина, получает направление в город Торжок Тверской губернии, где действуют первые советские инструкторские военно-железнодорожные курсы для подготовки красных командиров железнодорожных войск. Долго проработать на хозяйственной должности ему опять не удаётся. Случайно узнав о том, что бывший поручик прекрасно умеет обращаться с взрывчаткой, начальник курсов рекомендует Пласта на должность командира подрывной команды отдельной железнодорожной роты.
Вот так, вопреки желаниям Щербина остаться поближе к дочке и вообще не ввязываться в братоубийственную войну, обстоятельства приводят его в железнодорожные войска РККА. Слабым утешением для Степана Ерофеевича служит лишь тот факт, что взрывать ему по большей части предстоит рельсы и шпалы.
На железной дороге Щербин всю войну и отвоевал. Старался не высовываться, но получалось не всегда, пару раз дело доходило и до рукопашной. В одной из таких стычек Пласт умудрился с трёх метров броском гаечного ключа оглушить белогвардейца, и комиссар батальона добился награждения героя орденом Красного Знамени. Конечно, если за каждого беляка орден давать, у республики драгметаллов не хватит, и можно было бы попенять комиссару за разбазаривание социалистической собственности, если бы не одно но. Далеко не каждый белогвардеец в тот момент, когда ему прилетает металлическим инструментом в голову, целится в лежащего комиссара из австрийского карабина с явным намерением пристрелить.
В итоге гражданская война закончилась для Степана Ерофеевича в 1922 году в пригороде Владивостока, в семистах пятидесяти километрах от Ляояна. Огромное расстояние по меркам Европы, где Лондон и Париж по прямой разделяют всего триста сорок километров, и совсем небольшое по меркам России.
В 1905 году его высокоблагородие есаул Щербин уходил из Китая, оставляя Корею японцам. Спустя семнадцать лет красный командир товарищ Щербин, не скрывая слёз, смотрел, как корабли с японскими солдатами покидают рейд Владивостока. Молодое Советское государство смогло заставить Японию убраться с Дальнего Востока после четырёх лет оккупации.
По большому счёту, именно желание большевиков сохранить единое государство и примирило Щербина с советской властью. Пусть Красная, но империя, а не выскочившие как на парад суверенитетов квазигосударства. Пласт ещё мог понять целесообразность и принять отделение Царства Польского и Великого княжества Финляндского. Но провозглашение всяких там Кубанских, Дальневосточных, Украинских, Карельских и разных других республик, а также различных Башкурдистанов – увольте. Приходилось признавать: без большевиков Россия распалась бы на десятки «удельных княжеств».
Весной 1923 года в связи с сокращением численности Красной армии железнодорожные полки со штатом в тысяча пятьсот девяносто человек каждый переформировывались в железнодорожные батальоны численностью по шестьсот пятьдесят человек. Воспользовавшись этим, покинул вооружённые силы и Сергей Ерофеевич, что было совсем нетрудно, учитывая его возраст.
Немного поездив по стране, Пласт поселился в Карелии, под Петрозаводском, устроившись лесничим, и ещё лет пять вёл необъявленную войну с порубщиками, пока самые непонятливые не перевелись, а остальные не приняли правил нового лесничего. А когда работа стала поспокойнее, завёл пасеку, сам сколотил плоскодонку, благо озёр хватало, и зажил тихой размеренной жизнью.
Разговоры о политике не любил и пресекал, зато не забывал щедро делиться с разнокалиберным начальством, заглядывающим на огонёк, мёдом и копчёной рыбкой. Республиканское руководство, независимо от национальности, было не чуждо маленьких человеческих радостей, и сначала приезжало просто отмякнуть душой, попить целебного, настоянного на разных гадах самогона, попариться в баньке да послушать охотничьих баек Ерофеича. А со временем, когда выяснилось, что ненавязчивые советы много повидавшего в жизни лесничего неизменно помогают в самых разных ситуациях, стали приезжать и просто «проведать старика».
Менялись первые секретари и директора промышленных предприятий республики, а лесничий Щербин сквозь годы всё нёс свою бессменную вахту по охране леса. Дважды, в 1931-м и 1936-м, молодые следователи хотели привлечь его за недостаточно рабоче-крестьянскую биографию, и оба раза дела сразу же прекращались по советам более опытных товарищей, ценителей копчёных деликатесов.
Но всегда самым главным для Степана Ерофеевича оставались внуки. Именно их, потеряв в 1917-м всякую связь с сыновьями, видел он продолжателями традиций рода Щербиных. Как мог, учил внуков уму-разуму, обучал и пластунским ухваткам, и просто делился немалым жизненным опытом. Оба внука – и старший Владимир, в честь Владимира Ильича, и младший Ерофей – по настоянию Ксении с детства проводили с дедом большую часть времени. Родители их постоянно были в разъездах, строя железные дороги на Русском Севере, а дедушка с бабушкой по линии Петра не горели особым желанием возиться с хулиганистыми братьями.
Пласт был сторонником ещё не описанного умниками-учёными метода обучения – погружения. Например, приехавшего впервые на каникулы десятилетнего Владимира Степан Ерофеевич несколько дней учил стрелять из ружья, а убедившись, что внук усвоил основы безопасного обращения с оружием, взял его в трёхсуточный поход на озеро. Вернулся из похода Владимир уже кандидатом в рыцари ордена тайных казачьих лесничих.
Десять лет тренировок под руководством деда не прошли для Владимира даром: призванный в армию, он попадает во взвод пешей разведки при штабе 487-го стрелкового полка. Но даже в разведке его навыки настолько выделяются на фоне других бойцов, что участие в Польском походе он принимает уже в качестве командира отделения 135-й отдельной разведывательной роты 143-й стрелковой дивизии.
Там он и познакомился с необычным командиром, который попытался переманить Владимира к себе, намекая на очень интересную работу. Но Владимир, собирающийся поступать в 1-е Ленинградское пехотное училище имени С. М. Кирова, заманчивое предложение отклонил. Правда, сам не заметил, как рассказал о своём деде достаточно, чтобы Командир заподозрил в нём бывшего пластуна. А уж то, что в подвернувшийся внеочередной отпуск Владимир пригласил нового приятеля съездить к деду, получилось как-то само собой.
Сопоставив кошачью походку и взгляд нового товарища своего внука, Пласт понял, что гость явился по его душу. Какие бы ни были заслуги в прошлом, рабоче-крестьянская власть не очень жаловала «благородиев», просто на этот раз приехал человек из центрального аппарата.
Оказалось, угадал Пласт ровно наполовину: нежданный гость приехал именно к нему, но ни к центральному аппарату, ни к какой-либо другой структуре наркомата внутренних дел он отношения не имел. А был даже в некотором роде коллегой есаула Щербина, возглавляя подразделение, ориентированное на разведку и диверсии в тылу врага. Вот только опыта у этого подразделения, по признанию самого гостя, с гулькин нос. А опыт нужен как воздух, и немедленно.
Прямо сейчас они практически по собственной инициативе занимаются созданием агентурных ячеек на территории оккупированной Германией Польши. И попасть к немцам его бойцы не имеют права ни при каких обстоятельствах. А кроме Польши на носу, на сей раз не гулькином, а нашем, война с финнами, и там малой кровью уже не обойдётся.
Но финны это даже не цветочки. Года через два Германия переварит Польшу, и фашизм не просто постучится к нам, а высадит дверь кованым сапогом. Вот тогда каждый боец, обученный на пластунский манер, спасёт сотню жизней обычных солдат. Есть только одна маленькая проблемка: гость прекрасно знает, чему учить, но как учить, представляет намного хуже.
Разумеется, Степан Ерофеевич поинтересовался: откуда такая уверенность в скорой войне с финнами? Гость служит в Генштабе? И в каком звании: генерал или всего лишь полковник?
Оказалось, капитан. А с ротой, которая доказала свою эффективность в боях на Халхин-Голе, просто не знают, что делать. Поэтому официально они сейчас просто собирают в Польше информацию для Генерального штаба.
Насчёт войны с Финляндией не нужно быть генералом, чтобы видеть её неизбежность. Для начала гость поинтересовался, сомневается ли товарищ Щербин в намерениях Германии напасть на СССР. Степан Ерофеевич не сомневался. А есть ли сомнения у товарища Щербина, на чьей стороне будет Финляндия? Степан Ерофеевич и на этот счёт не имел сомнений: финны, конечно, присоединятся к Германии.
Тогда товарищу Щербину будет интересно узнать, что от Ленинграда до границы менее тридцати километров. Кстати, и от Минска до бывшей границы с Польшей было точно столько же. Для сравнения, тяжёлое немецкое орудие 24 ст Канопе 3 имеет максимальную дальность тридцать семь километров.
У бывшего царского пластуна нашлось ещё много вопросов к командиру красных диверсантов. Два очень разных человека, но с одинаковыми повадками хищников, проговорили всю ночь и нашли устраивающее обоих решение.
С утра Степан Ерофеевич утрясёт текучку, передаст бразды правления помощнику и оформит первый за все годы службы отпуск. То есть где-то через недельку он приедет и посмотрит на бойцов, из которых капитан хочет сделать современных пластунов, как он выразился, «спецназ». Что в его силах, покажет и подскажет, но если до 1 декабря 1939 года войны не будет или она будет не такая кровопролитная, как предполагает его гость, Щербин возвращается назад в своё лесничество.
Назад Пласт не вернулся, а после того, как оценил потери РККА в Зимней войне, только посуровел лицом и вырезал крепкую трость из ясеня.

Физкультурники и Богомол

«А вот сейчас в самый раз, злые, напряжённые».
Мол резко выдохнул и заговорил, не повышая голоса, прекрасно зная, что его всё равно услышат:
– Так, бойцы. Я Богомол, можно просто Мол. Как вы уже поняли, старший по рукопашке. И стою я в круге, очерченном толстой красной линией. Все видят?
– Да! – вразнобой, но довольно громко ответили курсанты.
– Хорошо. Задача простая как лом: по одному идёте ко мне и пытаетесь любыми способами меня из круга убрать. Любыми! Нокаут, болевые, просто можете вытолкнуть. Ну и, разумеется, самим нужно остаться внутри круга. Когда один вылетает, не ждём, сразу идёт второй. Всё ясно?
– Ясно!
– Не слышу.
– Ясно!!!
– Прекрасно. И да, самое главное. Как только кто-то из вас меня вытолкнет, сразу прекращаем тренировку и все идём в столовую.
И понеслось. Со стороны происходящее казалось каким-то избиением младенцев, но только казалось. Сказать, что Молу было легко – сильно погрешить против истины. Вытолкнуть из круга шестьдесят девять тел весом от шестидесяти до восьмидесяти килограммов – нелёгкое дело, даже если они не сопротивляются. А эти тела не только сопротивлялись, но и сами с большим энтузиазмом пытались сделать Молу больно. Только не нужно думать, что это были какие-то бракованные тела с садистскими наклонностями. Нет, просто тела хотели кушать.
Иван Жуков смотрел, как бойцы, отделение за отделением, пытаются что-то противопоставить мастерству инструктора с таким говорящим позывным Богомол. Называть мастера Молом даже про себя у Ивана не поворачивался язык. Жук лихорадочно перебирал варианты атаки, и по мере того как уменьшалось количество курсантов, отделяющих его от схватки, всё очевидней была бесперспективность затеи.
Бойцы один за другим нападали на Богомола, который, обманчиво расслабленный, стоял точно в центре круга. Дальше бой развивался по двум сценариям. Те, кто пытался, пользуясь скоростью, с ходу сбить Мола с ног, просто не могли нормально по нему попасть. Мол казался гуттаперчевым, перепрыгивал тех, кто бросался в ноги, подныривал под руки желающих обхватить, просто уклонялся от курсантов, лезущих напролом. Но независимо от того, какую тактику применяли бойцы, итог оказывался один: Мол, не сходя с центра круга, чуть подправлял траекторию их движения, и парни сами выбегали, вылетали или даже выпадали за черту.
Тем, кто применял ударную технику, Мол давал несколько попыток ударить себя, а потом показывал, как нужно это делать. Иван всегда думал, что в драке эффективны только удары в голову или туловище. Сейчас он кардинально изменил своё мнение. Богомол предпочитал простые решения: прямой выпад рукой, удар ногой по ногам, но благодаря скорости его противники просто не успевали реагировать.
А главное, хотя Мол совершенно не старался попасть в голову или другие уязвимые части тела, его удары по конечностям были не менее разрушительными. У Ивана в прямом смысле волосы зашевелились на голове, когда после несильного с виду удара согнутыми пальцами под локоть плотный шатен из 3-го отделения буквально захлебнулся криком и упал на маты, прижимая руку к груди. А долго не решающемуся напасть чернявому борцу с Кавказа Мол просто молниеносно вывернул большой палец и заставил горца самого просеменить из круга.
Изредка Богомол бросал наставникам реплики по поводу того или иного курсанта, хотя Иван никак не мог понять, чем его заинтересовали именно они.
К тому моменту, как подошла очередь 5-го отделения, лишь один курсант смог не ударить, но хотя бы повиснуть на инструкторе, вцепившись, как клещ. Сделав вид, что хочет протаранить Мола плечом, он в последний миг смог заметить движение инструктора влево и прыгнул на него, обхватив ногами и руками, а вот что делать дальше, он, похоже, и сам не знал. На долю секунды опешил и Мол, а потом хорошенько рубанул бойца рёбрами ладоней по бицепсам, после чего ему уже не составило труда отцепить курсанта от себя и аккуратно выпихнуть его за толстую красную линию.
Увы, 5-е отделение также ничего не смогло противопоставить мастерству Мола. Когда очередь дошла до Ивана, он неожиданно для самого себя попытался обхватить инструктора за ноги и перекинуть через голову, но получил коленом в лоб и на десяток секунд потерял ориентацию.
В себя Иван пришёл от вопросов Яна, сующего ему под нос пальцы:
– Жук, сколько пальцев видишь? Хорош спать, у тя ж там сто пятьдесят миллиметров сверхпрочной бронекости!
– Два.
– Молодец! Точно бронекость! А чего ты сделать-то хотел: на колени бухнуться, а?
– Да сам не знаю. В голове все варианты перебрал. А как надо было?
– Как надо? А хрен его знает, как надо. Мол у нас феномен, его и ломом не прошибёшь.
– А пробовали?
Наставник с преувеличенным ужасом в глазах уставился на Жукова:
– Жук, у тя что, действительно сплошная кость в голове? А чего тогда умным притворялся? Марш в строй, раз очухался, клоун. А шутку юмора я вам завтра на пробежке пошучу.
За 5-м отделением так же безрезультатно выступило 6-е, в атаку пошли бойцы 7-го, потенциально героического, отделения. Строй затаил дыхание и скрестил пальцы. Настало время вступить в бой последней надежде курсантов – Карпу Иннокентиевичу Тучину.
Естественно, огромный курсант привлекал всеобщее внимание, и неугомонный Братуха ещё вчера успел поделиться с товарищами по отделению добытой информацией.
Карп родился в небольшой деревеньке на севере Урала в семье потомственных кузнецов. Имел лёгкий нрав и любил биться на кулачках один против нескольких противников. До курсов Тучин служил в 15-й моторизованной дивизии в недавно образованной Молдавской ССР, а точнее, в Тирасполе. Сержантом, командиром пулемётного расчёта принимал участие в Бессарабском освободительном походе. После службы Карп (с таким именем и позывной не нужен) собирался поступать в вуз и выучиться на инженера-станкостроителя.
Сейчас в душе будущего инженера полыхало пламя, он жаждал реванша. Но только очень проницательный человек мог об этом догадаться: к инструктору Карп подходил медленно, вразвалочку, неуклюже перепадая с ноги на ногу.
С четырнадцати лет его ставили в стенку к взрослым мужикам, с шестнадцати ни разу не побили один на один. А сейчас какой-то хлипкий наставник взял его на болевой и просто прекратил поединок, объявив его, Карпа, проигравшим. «В реальном бою я уже сломал бы тебе руку в двух местах», – вспомнил он слова тощего наставника. Да в реальном бою я бы его и со сломанной рукой придушил! Но не драться же, в самом деле.
А если честно, так Карп сам виноват: недооценил противника. Вообще, людей ростом ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров он за бойцов не считал: руки короткие, силы нет. А этот цыплёнок схватил за руку да так хитро заломил. Шустрый, зараза. Но сейчас он такой ошибки не допустит. Этот тоже хлипкий, значит, будет на хитрый приём ловить. Так вот шиш ему с маслом, не только тут тайные ухватки знают!
Карп шагнул в круг и замер. Со стороны он казался медведем, вставшим на задние лапы: чуть согнутые ноги, опущенные и чуть разведённые в стороны руки, вот-вот зарычит и начнёт раздирать когтями грудь – подойди и возьми, если сможешь.
Богомол не заставил себя долго ждать и резко ударил Карпа ногой в живот. Как правило, обычный человек бьёт по принципу «ударю, а там посмотрю». Мол был не совсем обычным человеком и, использовав импульс удара, моментально ногу отдёрнул. Менее габаритного и тренированного бойца от такого удара согнуло бы пополам, Карп же, схватив вместо ноги воздух, только покачнулся и инстинктивно прикрыл корпус руками, решая, что делать. Зато Молу тратить время на раздумья не требовалось, и курсант тут же получил кулаком по сонной артерии и ногой в колено.
Не привыкший к такому стремительному развитию боя гигант опять устоял, но болезненные, а главное, обидные удары начисто смыли его решение придерживаться оборонительной тактики и ловить инструктора на контратаке. Карп, привыкший побеждать атакуя, бросился вперёд, прекрасно зная, что человек, попавший в его захват, уже не выберется.
Вытянув шеи, затаив дыхание, курсанты следили за схваткой, которая перестала быть учебным поединком и переросла во что-то личное. Если раньше Богомол предпочитал минимум движений и экономные тычковые удары, то сейчас рисунок боя изменился до неузнаваемости: появились хлёсткие маховые удары руками, удары ногами в корпус и голову, удары локтями и коленями. Но главное, он в каком-то бешеном акробатическом танце крутился вокруг Карпа, не давая ему себя сцапать. Высокие прыжки, перекаты, атаки из любых положений – Мол демонстрировал весь арсенал своих приёмов, но всё равно не мог одолеть гиганта. Казалось, ему, как библейскому Давиду, не хватает камня, чтобы повергнуть Голиафа.
Осыпаемый ударами, с разбитым в кровь лицом, Карп с механическим упорством раз за разом бросался на Богомола. В какой-то момент строй вздрогнул: курсанты решили, что его упорство и их терпение наконец-то будут вознаграждены. Карп схватил инструктора за правое запястье и заломил его руку вверх на болевой приём, а сам, заведя свою ногу за правую ногу Мола, начал заламывать его на спину. По спортзалу прокатился рёв гиганта, схватившего удачу за яйца.
Только вот лучший рукопашник отдельной разведывательно-диверсионной бригады ГШ РККА категорически отказывался стать проигравшим. Не дожидаясь, когда его опрокинут, Мол сделал обратное сальто и, приземлившись, от души врезал Карпу ногой в пах. Но даже сейчас, с перекошенным лицом и налитыми кровью глазами держась руками за причинное место, боец выстоял. Медленно выпрямившись, Карп встал в стойку, давая понять, что не сломлен и готов продолжить бой.
Мол усмехнулся и в очередной раз удивил курсантов:
– Так, минутный перерыв. Все слушают, что говорю, и запоминают. Сейчас вы все увидели драку. Да-да, не бой, а именно драку, долгую и малоэффективную. Как тебя зовут, боец?
– Карп.
Богомол ладонью смахнул кровь с брови и кивнул, как бы признавая право курсанта на такой тотем.
– Знаешь, китайские мудрецы говорят, что карп олицетворяет силу и настойчивость, а его плавники подобны крыльям дракона.
– Не знал… Богомол. – Гигант шмыгнул носом, сглатывая кровь: на чистые маты с деревенским воспитанием не очень-то поплюёшь.
Мол вдруг повернулся к одному из наставников, стоящих за его спиной.
– Бат, твой же боец! Дайте ему чем морду обтереть. Итак, продолжим. Драка. Я пытался избить противника гораздо массивнее себя, а Карп пытался реализовать преимущества своего роста и силы, что с его стороны абсолютно правильно. Так почему же у нас не получилось? Потому что мы оба дрались. Я намеренно, а Карп просто привык к лёгким соперникам. Да и необходимости оттачивать мастерство у него не было. Сейчас он со своими, скажем объективно, деревенскими навыками рукопашного боя порвёт любого из курсантов (не думаю, что среди последнего отделения прячется второй Александр Засс), да и половину инструкторов на больничные койки уложит.
Мне говорили мои учителя, а я говорю вам: мы не научим вас драться и даже не научим убивать. Главное, чему вы здесь научитесь – знать пределы возможностей своего тела и уметь эти возможности использовать на сто процентов. Да, Карп выше меня, и это его преимущество. Но! – Мол поднял указательный палец вверх. – Всегда есть но. Если я ниже, это такое же преимущество, просто нужно уметь им пользоваться. И сейчас я вам покажу, насколько бой с обученным бойцом отличается от драки. Увидите, что размеры противника практически не играют роли. Ну и не буду использовать преимущество в скорости и набитые ладони. Ну что, Карп, готов?
– Да! – не скрывая злости, выплюнул гигант в лицо Молу.
Да, Карп злился, что бывало с ним крайне редко. Злость на инструктора многократно усиливалась злостью на самого себя. Карпа злил страх. Страх, что инструктор может оказаться прав. Прокручивая в голове схватку, он не мог отделаться от мысли, что инструктор играл с ним, постоянно опережая его на полшага. И это приводило его на грань исступления.
– Тогда начали!
Бойцы одновременно шагнули навстречу друг другу, и Карп резко, без замаха выбросил руку вперёд. Но удар не достиг цели: Мол двумя руками отбил кулак вправо, а сам, сместившись влево, сразу сделал шаг за спину Карпа. В следующую секунду Мол, сместив вес на левую ногу, не оборачиваясь, подошвой стопы правой ноги ударил Карпа под колено. В полном соответствии с законами физики и человеческой анатомии Карп стал заваливаться вправо, и коварный Мол не замедлил этим воспользоваться: помогая курсанту упасть, со всей силы дёрнул его за руку вниз.
Обхватить шею упавшего курсанта ногами и одновременно оттянуть руку на излом для Мола особого труда не составило. Через секунду Карп, несмотря на свои габариты, был надёжно зафиксирован, но, к удивлению инструктора, не сдался, а продолжал вырываться, с риском порвать себе сухожилия. Разобраться, с какого перепугу бойца переклинило, Мол решил потом, а сейчас ему пришлось ослабить захват руки, надеясь, что с пережатой шеей курсант через пару секунд потеряет сознание.
Карп хрипел и открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не отключался. Более того, Карп пополз. Медленно, описывая кривую вокруг Мола, он полз, постепенно приближаясь к границе круга. Богомол даже опешил. Ну понятно война, враг, тогда можно просто шею свернуть, но своего курсанта-то не будешь калечить.
В итоге, то ли Мол плохо душил, опасаясь травмировать парня, то ли Карп использовал скрытые резервы организма и дышал через жабры, но как бы там ни было, до края круга он дополз. И Молу, чтобы самому не оказаться за чертой, не оставалось ничего другого, как отцепиться. Вероятно, кислород, попав в лёгкие, что-то расклинил в мозгах Карпа, и он рухнул прямо на красной черте.
– Бат, бери бойцов, и тащите его в лазарет, пусть Айболит глянет, – не вставая, велел Мол.
Поединок вымотал его намного больше, чем он ожидал. Но понимая, что последнее отделение само себя не оценит, а показывать усталость нежелательно, Мол пижонисто встал на ноги, выпрыгнув из положения лёжа. Как он и предполагал, прыжок произвёл на курсантов сильное впечатление, но не совсем одинаковое. Если курсанты, уже прошедшие через спарринг, выражали нескрываемый восторг, то боевой дух бойцов 8-го отделения окончательно испарился.
Инструктор оказался прав и в том, что ни второго Александра Засса, ни Ивана Поддубного среди них не оказалось. Хотя отделение всё же смогло удивить: у двух последних бойцов сдали нервы, и они один за другим ринулись в атаку, не дожидаясь своей очереди. Впрочем, на результат это никак не повлияло. Мол, державшийся к этому времени только на морально-волевых качествах, не миндальничая и не разбираясь, послал всех троих в нокаут.
Пока приводили в сознание ушибленных и строили остальных в одну шеренгу, Пласт оказался рядом с Богомолом.
– Гриша, ты чего скособочился-то?
– Да ирод этот здоровый по рёбрам задел.
– А вот нечего было танцульки устраивать. Вился вокруг него, будто он барышня нецелованная. Я уж грешным делом подумал: не влюбился ли Гришка?
– Любовь – мещанский пережиток. Подозрительные вы разговоры ведёте, товарищ Пласт, надо бы вас в ЧК сдать!
– Ох, Гриня, твоё счастье, не мой ты сын, научился бы старших уважать!
– Знаю я ваши педагогические пристрастия, Степан Ерофеич, до сих пор бока к непогоде ломит.
– Горазд ты языком молоть. Где только набрался слов-то таких? Смотри, лопнет твоя бестолковка.
– Не бойтесь, дорогой Степан Ерофеич, я каску надену.
– Тьфу на тебя, балабол. Чё с ребром-то?
– Да нормально вроде всё.
– Вроде! К доктору иди, не дай бог, трещина в ребре.
– Схожу, только бойцам напутственное слово скажу.
– Ну, скажи. Только потом сразу в лазарет. Трибун.
Мол снова стоял перед строем и смотрел на курсантов. Они заметно изменились, и если внешне, кроме нескольких ссадин, всё осталось по-прежнему, то взгляд стал совершенно другим, да и тянулись, как на плацу. Он прекрасно знал, что они сейчас чувствуют и о чём думают: сам, впервые увидев спарринг Пласта и мастера Лю, неделю ходил под впечатлением. Вот и он устроил маленькое, как говорит Командир, шоу. Кто ж знал, что этот здоровенный Карп окажется ещё и двужильным. Но может, оно и лучше, наглядней вышло. Вон как глазами едят, про ужин забыли.
– Равняйсь! Смирно! Вольно! Видели на автобусе медведя, бойцы?
Из-за того, что курсанты, не ожидавшие такого вопроса, ответили кто во что горазд, а многие просто промолчали, ответ инструктора, мягко говоря, не удовлетворил.
– Не слышу, бойцы! Вы в армии или погулять вышли?
– Видели, товарищ инструктор! – рявкнул строй.
– Вот так гораздо лучше. Как все уже догадались, часть, куда вы попали, не совсем обычная. И у нас есть традиции. Одна из них – полноценный тренировочный процесс начинается с речи Командира. И по традиции после неё один из профильных инструкторов немного рассказывает вам о том, куда вы попали. Так получилось, что сегодня это буду я.
Итак, медведь. Медведь – неофициальный символ диверсионных войск, элиты Красной армии. Наш символ. А вам, бойцы, повезло попасть в школу, созданную на базе именно такого, пока единственного в СССР, соединения. Как я знаю, некоторые из вас уже встречались в боевой обстановке с… – Мол, как заправский актёр, выдержал паузу и, в меру помучив курсантов, продолжил: – «Призраками». Также знаю, что эти товарищи не замедлили рассказать об этом всем остальным.
Что ж, думаю, я могу подтвердить: да, вас будут учить самые лучшие спецы Красной армии. Вас научат стрелять, взрывать, ломать и вообще доставлять врагу неприятности всеми доступными способами. Как здесь это умеют, думаю, знаете: курсанты, воевавшие в Финляндии, успели с остальными поделиться. В целом же командование высоко оценило наш вклад в победу над Финляндией, наградив соединение Орденом Красного Знамени. Что вполне закономерно, ведь мы решали задачи, с которыми не мог справиться никто другой.
И вот ещё что. Я вам могу совершенно точно обещать: пахать все будут как проклятые, по шестнадцать часов в сутки минимум, но через три месяца те, кто не сдохнет, сами станут лучшими в мире бойцами. А лично я прослежу, чтобы любым трём сомневающимся каждый из вас при необходимости гарантированно мог свернуть шею. Круче нас только боги! Ясно, бойцы?
– Ясно!
– Товарищ инструктор, богов же нет!
– Вот! Правильно мыслишь, боец! Как звать?
– Аркадий Фишман.
– Мыслишь правильно, Аркадий, но ещё одна глупая реплика, и неделю индивидуальных занятий по рукопашному бою я тебе организую.
Мол на секунду замолк и пошевелил бровями, сгребая в кучу разбегающиеся мысли.
– М-да, вот как-то так. Устали, бойцы?
– Устали!
– Жрать хотите?
Иван, почуявший подвох, замешкался. Впрочем, строй справился и без него, дружно гаркнув:
– Хотим!
– Орлы! Привыкайте, дальше будет хуже. От чего только устали, непонятно? Полдня в мягких креслах сидели, потом два минутных спарринга, и всё. Остальное время по сторонам глазели. А уж про голод, зная, как здесь кормят, мне вообще смешно слышать. Ну ничо, все любители мамкиной сиськи к концу учёбы полюбят вкус сырого мяса. А вы полюбите, даже не сомневайтесь. Стержень в вас есть, это самое главное, а остальному научим. Думаю, основную мысль я до вас донёс, после ужина у вас ещё дел полно, так что… Равняйсь! Смирно! Направо, на выход из зала шагом марш!

Десять дней, которые изменили мир Ивана Жукова

Мягко покачиваясь, грузовик катил по лесной дороге, а в кузове в такт покачивалось и всё 5-е отделение, безуспешно борясь с подкатывающейся дремотой. Человеку, не знакомому с принятыми здесь методами обучения, могло показаться странным, что молодые парни, все как один, поддались чарам Морфея. Всё-таки зимний полдень в средней полосе России не так располагает к сиесте, как полдень в солнечной Испании. Но, побывав в шкуре курсанта хотя бы сутки, любой, даже очень выносливый человек удивлялся бы уже не тому, что парни дремлют, а тому, что они не спят вповалку на полу кузова. Наверное, самым наглядным доказательством эффективности применяемых методик было то, что парни за десять дней так нормально и не познакомились.
Вот и сейчас курсанты, откинувшись на доски наращённых бортов кузова, сидели, молча радуясь столь редкой передышке, и даже неугомонный Братуха дремал, прикрыв глаза. А вот Иван, сидевший с краю, как и Игорь Белов, сидевший напротив, не спали, а несли что-то типа караульной службы. За время учёбы парни уже не раз подвергались внезапной «проверке на вшивость» со стороны инструкторов и научились постоянно быть начеку.
За все десять дней, что курсанты провели здесь, в автомобиле они ехали первый раз: обычно все передвижения происходили только бегом, редко шагом. И сейчас у Ивана впервые появилось время оглянуться назад. Отличий от привычной ему армии было предостаточно, поэтому он не стал заморачиваться, а начал с самого начала.
Подъём. У Ивана сложилось твёрдое убеждение, что человек, придумавший так будить курсантов, может, и гений, но вот с головой у него большие проблемы. Два дня их поднимали как в обычной армии, командой «подъём». А на третье утро их разбудила стрельба: Ян с одного конца казармы из пистолета стрелял в дверь, находящуюся на противоположном конце. Так они узнали, что покоцанная мишень на двери не для создания должного настроя, а очень даже функциональная вещь.
После устроенного в казарме тира Иван в очередной раз пообещал себе ничему не удивляться. А на следующее утро стрелял Макей… из автомата. Перед отбоем парни в шутку гадали, что будет на следующее утро: пулемёт или сразу пушка. Ошиблись и те, и другие. Утром Ивана буквально вышвырнул из койки рёв пароходного гудка.
Следующие два дня наставники молчали, убаюкивая их бдительность, а позавчера забросали проход между койками взрывпакетами. Зато какое удовольствие было видеть их лица, когда курсанты быстро и чётко, не дожидаясь обычного ора и сравнений с больными безногими улитками, повскакивали со своих мест и, как здесь водится, организованно побежали в уборную.
Вчерашний ответный ход инструкторов развеял последние сомнения в их полной отмороженности. К взрывпакетам они додумались добавить дымовую шашку. Это проняло всех: парни, на радость Яну и Макею, повыбегали на улицу в одном белье.
А вот Трактор, которого курсанты быстро сократили до Тора, изгаляться над ними не любил. Вообще инструктор, чьё сокращённое прозвище оказалось ни много ни мало именем скандинавского бога, был общительным и увлечённым техникой человеком со своеобразным чувством юмора. В основном от Тора курсанты и нахватались необычных, но очень ёмких словечек типа «тормоз» или «накосячил».
Иван невольно поморщился, вспоминая утро. Сегодня их разбудили, можно сказать, ласково, громким криком, но в казарме оставался резкий химический запах.
Новый день начался так же, как и все девять предыдущих – с бега. Бег в полной выкладке здесь считался чем-то вроде разминки, с которой начинается день. И разумеется, никто не заморачивался с «детскими» дистанциями в три или пять километров. Впрочем, проблемой было не расстояние, а пресловутый принцип выжимать из курсантов всё и ещё немного. Сначала каждое утро просто увеличивался вес снаряжения, потом парни стали бегать через лес, а позавчера кое-кому и этого показалось мало, и наставники придумали новое развлечение.
На этот раз отделение отправили налегке, что их сразу же насторожило и, как оказалось, не зря. В лесу их поджидали Ёрш и наставник одного из отделений первой роты Сакс. Хотя в короткой и яростной схватке курсанты проиграли (сказалось отсутствие опыта боя в лесу, да ещё по колено в снегу), парни могли поздравить себя: даже невооружённым взглядом было видно, как сильно выросло их мастерство рукопашного боя.
После таких разминок сегодняшний тринадцатикилометровый бег по хорошей лесной дороге, хоть и с полной выкладкой, но зато без пулемётов, конечно, не казался лёгкой прогулкой, но позволял сэкономить хоть какие-то крохи сил. Потому как, прибежав на место и быстро уничтожив завтрак, принесённый на своих плечах, курсанты чаще всего сразу начинали заниматься своим вторым после бега «любимым» занятием – рытьём грёбаных, итить их в дышло, окопов. Окопов, траншей, блиндажей, противовоздушных щелей и просто ям самых разных размеров и конфигураций.
А три инструктора на отделение следили, чтобы ни один несчастный курсант не мог, не дай бог, на минутку остановиться и перевести дух. Офицерские морды! Как будто Красная армия всю войну в окопах будет сидеть! Фигушки, сейчас не 14-й, а 41-й год! Да ещё смеются: «Повезло вам, что зима, иначе не мягкий песок копали бы, а сплошной известняк в соседнем карьере, или в лесу с корнями бы воевали».
Но, чего не отнять, сами рядом копают, как землеройные машины, да ещё успевают показывать разные хитрости, как эту уже сидящую в печёнках копку облегчить. Когда парни начинали шататься, а их пальцы сводило судорогой, Макей по одному ему ведомым признакам прекращал земляные работы, и начинался следующий этап обучения.
Стрельбы. Мнения в отделении разделились: Иван, Игорь и Айбек считали более интересными и важными занятия с оружием, а остальные, соответственно, рукопашный бой. Решая этот вопрос для себя, Иван счёл наиболее точно отвечающим его собственным мыслям высказывание Тора: «С десяти метров автоматчик убьёт любого – и меня, и Яна. И Богомола убьёт, хотя… тут могут быть варианты».
Жуков задумался и мысленно поправил себя: стрельбы – это было в той, такой далёкой армии. А то, чему учат тут, иначе как наукой о стрелковом оружии не назвать.
Первые несколько дней они вообще слушали, открыв рот и забыв про усталость. Казалось бы, опытные солдаты, многие и повоевать успели, но, слушая Макея, а именно он отвечал за стрелковую подготовку 5-го отделения, парни чувствовали себя новобранцами.
В первый день Макей ознакомил их со списком оружия, которое они освоят, и вкратце рассказал, почему выбор пал именно на эти модели. Первой в списке, разумеется, была советская винтовка СВТ-40, далее шли пистолеты-пулемёты: хорошо известный курсантам механизм конструкции Дегтярёва и только-только принятый на вооружение конструкции Шпагина. Вообще оперативность, с которой новые образцы оружия попадали к ним в часть, Ивана просто изумляла. Выходило, что те же ППШ часть получила ещё до того, как их приняли на вооружение.
А вот винтовку Мосина и пистолеты Макей исключил из списка. «„Мосинку” вы и так должны знать как свои пять пальцев, а пистоль вообще командиру нужен только в двух случаях: пристрелить паникёра или застрелиться самому». Потом добавил, что нормально стрелять из ТТ их всё же научат. На войне может случиться всякое, а восемь патронов в магазине пистолета, как ни крути, дают подготовленному стрелку восемь дополнительных шансов выжить.
Вообще Макей оказался кладезем информации. Например, рассказывая про ТТ, он сразу указал на некоторые недостатки, которые нужно знать. Первое – у пистолета бывают проблемы с фиксацией магазина, и это нужно учитывать, если не хочешь остаться в бою с девятисотграммовой железкой вместо оружия. Второй недостаток, как это ни парадоксально, вытекает из мощного патрона ТТ. Высокая начальная скорость и небольшой диаметр пули приводят к тому, что её останавливающее действие недостаточно для гарантированного поражения цели. Если по-простому, пуля, выпущенная из ТТ, не отбросит человека назад, разрывая ткани и заставляя корчиться от болевого шока, а сделает в нём аккуратную сквозную дырку, позволяя продолжить бой.
Иван представил, как стреляет в тёмную фигуру врага в рогатой каске. Пуля, выпущенная из ТТ, разрывает китель мышиного цвета и пробивает тело насквозь, но коварный враг не валится с ног, а с ухмылкой наводит на Ивана карабин и говорит:
– Жук, не спи!
– А?! – Иван рывком открыл глаза и увидел улыбающуюся физиономию Белова. – Чертовщина какая-то привиделась.
– Уснул?
– Вырубился на секунду. А там немец.
– И чё?
– Да я в него из пистолета пальнул.
– Ну и? Не томи!
– Чё ну? Он, гад, не умирает, а скалится и карабин на меня наводит.
– Ха-ха, вот чё ты дёрнулся. А я думаю: ну, выпадет Жук – не жалко, но ведь нас пешком его искать пошлют, тогда прощай обед. Кстати, ты заметил, нас сегодня почти не гоняли, и назад едем на авто, как генералы какие?
– Заметил. Ждут кого-то.
– Думаешь? Хотя да, похоже. Командира?
– Вряд ли. Скорее, большое начальство. У нас в колхозе, когда начальство из Рязани ждали, так же: вроде делают всё как обычно, а без души. Понимаешь? Душа мается, ждёт.
– Ясно. Только ты же вроде городской?
– Не. Учился в Рязани, а родился в селе Болошнево, это двадцать километров от города.
– Вернёшься?
– Да. Агрономом хочу стать, хлеб растить.
– Правильно. Нам ещё минут десять ехать, так что ты, Жук, потерпи, в немцев пока не стреляй.
– Хорошо, Белый. Но, если что, я гранату возьму.
«В голову надо было стрелять», – подумал Иван про не желающего убираться восвояси немца. Потому как кроме недостатков Макей рассказал и про сильные стороны пистолета Токарева. Одно из преимуществ – прекрасное пробивное действие – обусловливалось всё тем же мощным патроном. Разработанный на базе немецкого патрона 7,63x25 мм «маузер», но с пороховым зарядом в 0,52 грамма, советский патрон становился существенно мощнее и позволял выпускать пулю с начальной скоростью более 400 м/с. А энергия пули, выпущенной из пистолета ТТ, составляла более 500 джоулей. «Точно, в голову. Или каску бы пробил, или шею сломал».
«А целился-то он в меня из „Маузера-98к”, – неожиданно для себя подумал Иван. Хотя чему удивляться. Макей осчастливил их изучением и двух образцов немецкого оружия, это были вышеупомянутый карабин Mauser 98k и пистолет-пулемёт МР-40. За эти дни они столько стреляли, разбирали и чистили это оружие, сколько не снилось и немецким пехотинцам. Поэтому ничего удивительного не было в том, что оружие не оставляло Ивана и во сне. Драки ему тоже с недавних пор постоянно снились.
А вообще Иван не понимал, зачем столько времени уделять немецкому оружию. Понятно, что это самые массовые образцы, и в качестве трофеев они будут попадаться чаще всего, но всё равно, это перебор. Впрочем, вслух он и не думал возражать: было ужасно интересно, ведь учили их не только меткой стрельбе, но и грамотному тактическому применению того или иного оружия, плюс множеству полезных мелочей, позволяющих экономить время и силы.
Чего стоит только один показанный Макеем способ ношения оружия на трёхточечном подвесе. Добавляя к обычному ремню ещё одну ременную петлю и фиксирующую пряжку, получаем просто революционную систему ношения оружия. Трёхточечный подвес позволяет носить оружие с максимальным удобством – плотно прижатым к телу, в том числе за спиной на двух лямках, что неоценимо при дальних переходах или движении через лес. Также такой подвес позволяет перевести оружие из походного положения в положение «к бою» практически мгновенно.
Жаль только, после этих стрельб, «практических», как говорит Макей, домой возвращаться приходилось опять бегом.
Зато потом обед! Пожалуй, единственным человеком, кого боготворили все без исключения курсанты, была старшая повариха Александра Сергеевна. Барс, в настоящее время строго капитан Октябрьский, как-то сказал, что готовит она, как Пушкин стихи писал. Действительно, еда была невероятно вкусной и разнообразной. Наверное, так до революции кормили в ресторанах всяких бар и буржуев. А сейчас он, Ванька Жуков, крестьянский сын, мог всё это есть, пока не лопнет.
Хотя переедать курсанты быстро отучились. После обеда шли занятия по рукопашному бою. Радовало, что начальство всё-таки понимало: спарринг на полный желудок не лучшая идея. Поэтому первые полчаса после обеда курсанты больше смотрели и слушали, потом переходили к упражнениям на дыхание под руководством китайского знатока единоборств Лю, и заканчивался медленный блок медитацией. А тех курсантов, кто отнёсся к медитации легкомысленно, мастер Лю очень быстро смог переубедить при помощи тонкой бамбуковой палки, которой он владел виртуозно.
А дальше несколько часов кряду бойцы отрабатывали отдельные движения и удары. Это монотонное и утомительное занятие чередовалось с отработкой бросков и захватов, что вносило хоть какое-то разнообразие в процесс обучения. Хотя сказать, что было скучно, Иван не мог, время пролетало мгновенно. Опять сказывалось количество инструкторов на каждое отделение, которые могли постоянно контролировать каждого курсанта. Да ещё в зале постоянно находились и очень активно вмешивались в процесс тренировок Богомол и мастер Лю. Пласт присутствовал хоть и не всегда, но довольно часто, и тоже не сидел без дела. В результате все элементы отрабатывались правильно, с максимальной нагрузкой и на предельных скоростях.
Иван не мог не признать: тяжелейшие и изматывающие тренировки были очень эффективны. Курсанты всё больше походили на боевые автоматы, работая в спаррингах на рефлексах и показывая быстроту реакции, которая удивляла их самих. Скажи кто Жукову, что человека можно так натаскать за неполных десять дней, он бы не поверил. Но шестичасовая ежедневная работа с полной самоотдачей по уникальной методике и под руководством талантливых учителей творила чудеса.
Вообще, первое впечатление, что на каждого курсанта потратили по минуте и ушли заниматься своими делами, оказалось очень обманчиво. Да и в оценке Богомола они несколько поторопились. После той первой встречи, где он показал, чего на самом деле стоит их рукопашная подготовка, курсанты восприняли его не как учителя, а скорее как недостижимый в реальности идеал.
Насколько сильно они ошибались, курсантам пришлось убедиться уже на следующий день. После обеда в спортзале их встречала внушительная делегация из пяти человек: капитан Октябрьский, Богомол, Пласт, китаец Лю и доктор. Наставники, привыкшие к предпочтениям в одежде каждого из них, не замечали, насколько колоритно и нереально выглядит эта группа, а вот курсанты смогли по достоинству оценить иронию судьбы, собравшей столь разных людей в одном месте.
Капитан, одетый по уставу и с двумя орденами на груди, стоял в центре на шаг впереди и, похоже, возглавлял процессию. Справа за его плечом, кивая парням, как старым знакомым, стоял азиат с очень светлыми раскосыми глазами, невысокий и крепкий – вероятно, тот самый мастер Лю. Одетый в странный белый халат и обритый налысо, он производил необъяснимо опасное впечатление, а седые усы-ниточки, борода, заплетённая в короткую тонкую косичку, и ветвистый шрам, начинающийся от виска у самого левого глаза и тянувшийся через щёку вниз к подбородку, только усиливали впечатление. Ещё правее рядом с азиатом улыбался Богомол в галифе и некогда зелёной майке, застиранной до такой степени, что цвет едва угадывался; он был босиком, но зато в чёрном платке, повязанном по-пиратски.
За левым плечом капитана находился доктор (его позывного курсанты ещё не знали) в чёрном костюме дореволюционного покроя и очках в золотой оправе. Увидев так одетого господина на улицах Рязани, Иван наверняка бы задумался, а не отвести ли субчика в отделение милиции. Слева короткий строй замыкал Пласт, одетый в обычную форму красноармейца с расстёгнутыми верхними пуговицами; он непринуждённо поигрывал деревянной тростью из светлого дерева.
Вот эта пятёрка и начала выворачивать курсантов наизнанку одного за другим. Начав с первого отделения, наставники выдёргивали парней по одному и учиняли форменный допрос, расспрашивая парней в соответствии со своей специализацией. Начинал доктор с расспросов о здоровье, Пласт подхватывал, задавая вопросы про военные навыки, увлечения и вообще жизнь до армии. Следом наступала очередь Богомола и мастера Лю: курсанты по их просьбе демонстрировали силу, быстроту реакции, растяжку.
Ну и капитан, как и полагается главному, вмешивался в разговор на любой стадии, параллельно делая пометки в своём блокноте. Его интересовало абсолютно всё: от того, голодал ли курсант в детстве, до умения играть на музыкальных инструментах. На одного курсанта уходило по пять-десять минут, поэтому закончился опрос перед самым отбоем.
Уже на следующий день появились занятия на силовых тренажёрах, по-простому «качалка». Теперь после занятий по рукопашному бою и ужина бойцы на два часа шли в другой зал, битком набитый самыми современными тренажёрами для работы с любой группой мышц. Как потом узнал Иван, большинство тренажёров были придуманы группой наставников, энтузиастов атлетических упражнений, и сделаны своими руками. И сейчас комитет по делам физкультуры и спорта заказал пробную партию некоторых тренажёров для спортивного общества «Урожай».
Атлетикой, как, впрочем, и всем остальным, курсанты занимались по тщательно разработанному плану и под неусыпным контролем наставников. А руководил всем процессом бугрящийся мышцами инструктор с позывным Качок. Он и распределил курсантов в соответствии с заметками капитана по разным программам. Кто-то приседал со штангой на силу, кто-то усиленно тренировал ноги, а кто-то делал специальный комплекс на выносливость: например, когда отжимающийся от пола высоко выпрыгивал и снова падал отжиматься. В общем, тренажёров было много, упражнений ещё больше, а Качок оказался безжалостным фанатом своего дела.
Такой режим плюс усиленное питание привели к интересному результату. Курсантов словно пропустили через кузнечный горн, где выплавили весь жир до последней капли, а мускулы так напитали жаром, что они выперли из-под кожи, создавая совершенно новый рельеф. И сильнее всего это проявилось на парнях, которым приходилось недоедать.
В отделении Ивана это был Зусь: кривоватые ноги, впалая грудь и большая голова на тонкой шее.
Кирилл Зусько прекрасно знал, что он не красавчик, и молча страдал от этого. Он первым и заметил изменения в своей внешности и стал самым преданным и фанатичным учеником Качка не только в их отделении, но и во всей 2-й учебной роте.
Как обстояли дела в 1-й роте, Иван не знал: зал был хоть и немаленький, но вместить сразу семьдесят, а с наставниками почти сто человек одновременно не мог. Поэтому пока одна рота занималась на тренажёрах – «качалась», другая шла в тир, расположенный под тренажёрным залом, знакомиться со стрелковым оружием как вероятных противников, так и союзников. По плану курсанты должны были получить представление об одиннадцати моделях различного стрелкового оружия, стоящего на вооружении по всему миру.
Как всякий порядочный сержант, уважающий оружие, Иван прикрыл глаза и стал в уме перебирать заученный наизусть список, проверяя свою память.
АВС-36, советская 7,62-миллиметровая автоматическая винтовка образца 1936 года, разработанная конструктором Симоновым, – раз.
«Ли-Энфилд», надёжная английская винтовка, последний раз модернизированная в 1926 году и получившая трудно запоминаемое и выговариваемое буквенно-цифровое обозначение, – два.
«Арисака» образца 1939 года, японская магазинная винтовка калибра 7,7 миллиметра с магазином на пять патронов – три. Кстати, было на базе и несколько устаревших 6,5-миллиметровых «арисак». Винтовки имели весьма низкую боевую ценность, но хранились, по словам Макея, на память.
«Каркано», итальянская магазинная винтовка образца 1938 года. Что интересно, «каркано», привезённая в качестве трофея с Зимней войны, имела калибр 7,35 миллиметра, а вот выпущенная позднее и приобретённая специально для обучения курсантов была переделана под патрон 6,5x52 миллиметра. Четыре.
«Гаранд-М1», американская самозарядная винтовка образца 1937 года, калибр 7,62 миллиметра, а боепитание осуществляется пачками на восемь патронов. Макей уверен, что янки в ближайшее время примут на вооружение доработанный вариант, а пока изучаем то, что есть. Пять.
«Мас-36», французская магазинная винтовка, калибр 7,5 миллиметра, магазин на пять патронов. Из особенностей – штампованная ствольная коробка и диоптрический прицел. Шесть.
«Маб-38», итальянский пистолет-пулемёт от компании «Беретта», калибр 9 миллиметров, в 1939 году поступил на вооружение полиции Итальянской Африки. Семь.
«Штаер-С1-100», швейцарский 9-миллиметровый пистолет-пулемёт с немецкими корнями. Поступив на вооружение австрийской полиции в далеком 1930 году, «штаер» до сих пор оставался одним из лучших пистолетов-пулемётов. Восемь.
«Суоми», финский 9-миллиметровый пистолет-пулемёт, принятый на вооружение в 1931 году. Оказывается, Финляндия разрабатывала его как своего рода эрзац лёгкого ручного пулемёта, отсюда такие особенности, как длинный ствол и магазины большой ёмкости. В целом «суоми» был неплохим образцом автоматического оружия, хотя и очень чувствительным к загрязнению из-за такой детали, как вакуумный замедлитель затвора. Девять.
«Тип-100», пистолет-пулемёт японского конструктора Намбу, принятый на вооружение японской армии в прошлом году. Калибр 8 миллиметров, магазин на тридцать патронов – в принципе, это всё, что Иван запомнил. Десять. По словам Макея, «Тип-100» вряд ли встретится им на поле боя, в отличие от того же «суоми»: Финляндия обязательно вступит в войну против СССР вслед за Германией, а значит, те, кто попадёт на Карельский фронт, неизбежно встретят противника, вооружённого этим оружием.
И наконец, американский «томми-ган», очень специфическое и очень интересное оружие, разработанное генералом Томпсоном. Пистолет-пулемёт, увидевший свет в далёком 1918 году и к настоящему моменту претерпевший множество изменений. Был принят на вооружение американской армии в 1938 году, но прославился вовсе не на поле боя.
Иван, как и другие курсанты, очень удивился, узнав, что пистолет-пулемёт Томпсона в начале 1930-х годов был любимым оружием американских гангстеров. «Томпсон» получился надёжным, скорострельным и точным, а 11-миллиметровый патрон, наверное, мог сбить с ног быка при условии, что тот подойдёт вплотную. Бандиты ничего не боялись и устраивали настоящие перестрелки на улицах американских городов, расправляясь друг с другом или полицией.
В голове Ивана просто не укладывалось, как в стране, где не было ни войны, ни каких-либо природных катаклизмов, бандиты могли так нагло и безнаказанно себя вести. Ещё большее удивление вызывал тот факт, что оружие было не украдено, а просто покупалось в магазинах. Впрочем, поправил он себя, чего ещё можно ожидать от капиталистов, для которых прибыль во сто крат ценнее человеческой жизни?
А вот инструкторы по отношению к «томпсону» разделились на два лагеря. Большинству он предсказуемо не нравился. Как выразился Макей: «Оружие, не способное пробить ватник с пятидесяти метров, – какое угодно, но не боевое. А бандюкам „томми” нравился потому, что у них ППШ не было».
Меньшинство, среди которого был и капитан Октябрьский (впрочем, курсанты вслед за наставниками в разговоре между собой быстро стали говорить Барс), считало, что в некоторых случаях «томпсон» может быть не хуже, а то и лучше, чем ППШ. Барс предполагал, что он будет эффективнее при зачистке вражеских траншей и для боя внутри ограниченного пространства.
Как бы ни считали инструкторы, лично Ивану «томпсон» понравился: ухватистый и очень скорострельный, пожалуй, идеальное оружие для боя внутри здания. Или всё-таки ППШ, практически не уступающий «томпсону» на ближних дистанциях, но стреляющий, как и ТТ, патронами 7,62x25 миллиметров? А Барс, похоже, не просто спорил, но и на практике хотел выяснить, какой пистолет-пулемёт лучше. Однажды, придя к ним на занятие, он больше часа гонял Карпа, одетого в стальную кирасу, разрисованную мелкими разноцветными квадратиками, и с двумя «томпсонами» в руках. М-да. «Томпсон» – это одиннадцать.
Вот такой насыщенный день, и только после тира отбой и подведение итогов – ещё одна местная иезуитская придумка. Иван не знал, в чью конкретно гениальную голову пришла идея добавить в обучение пряник и кому показалось мало, что курсантов гоняют только наставники. И этот некто придумал способ заставить курсантов подгонять самих себя – соревнования. Нет, придумал, конечно, не сами соревнования, а идею проводить их между отделениями.
В первый же день парни узнали нехитрые правила. Все их достижения за сутки учитывались и переводились в очки. Очки суммировались, и два отделения, набравшие за неделю наибольшее их количество, становились победителями. А победителям полагалось кино, причём чемпионы выбирали фильм сами, ну а отделению, занявшему второе место, фильм выбирали наставники.
Остальные отделения за проигрыш не наказывались, и это было прекрасно, хоть и необычно. Нет, конечно, наказания как таковые не применялись: Красная армия как-никак самая передовая и прогрессивная армия в мире. Но, как правило, несколько отделений, показавших худший результат, мотивировали дополнительной нагрузкой. Например, отделение, хуже всех копавшее окопы, могло возвращаться, неся одного-двух «раненых» инструкторов на носилках, или, что ещё хуже, бежать отрезок пути в противогазах.
Вообще, Иван и не подозревал, какая борьба может разгореться из-за кино. Но оказалось, курсанты, да и он сам, готовы были из кожи выпрыгнуть, чтобы победить. Для наглядности в столовой повесили школьную доску с нарисованной мелом таблицей, и теперь каждое утро курсанты могли видеть свои вчерашние результаты и общий итог соревнования.
Предсказуемо за первую неделю соревнования первое место, причём с большим отрывом, заняло 7-е отделение: Карп запросто заменял двух, а местами и трёх обычных бойцов. Так что в воскресенье ребята заслуженно пересматривали «Чапаева». А вот то, что второе место займет его отделение, обогнав на три очка 3-е, стало для Ивана сюрпризом. И прежде всего это была заслуга Игоря Белова. Именно благодаря его командирскому таланту 5-е отделение почти два часа наслаждалось великолепной комедией «Волга-Волга» с несравненной Любовью Орловой.
Иван Жуков, ехавший сейчас в полуторке, очень сильно отличался от себя же десятидневной давности. Да, повысилось мастерство владения и оружием, и своим телом, и само тело начало меняться, но главные изменения нельзя было увидеть или как-то оценить количественно.
Главные изменения были в голове: из обычного парня Жуков становился солдатом. Не тем солдатом по названию, которого отличает наличие формы и винтовка в руках, а стойким оловянным солдатиком, обученным убивать и не быть убитым, практически непригодным для мирной жизни. Курсанты копали, стреляли и бегали, но что бы они ни делали, их постоянно преследовал один приказ: «Убей! Убей! Убей! Убей!» Смысл жизни сфокусировался в точку, засел в мозгу и начал врастать в самую суть человека, где-то переплетаясь, а где-то корёжа и подменяя собой его прошлый опыт и нравственные установки.
Надвигающаяся Великая война не оставляла выбора, и Командир надеялся, что каждый его боец положит на весы богини Смерти жизнь множества врагов в обмен на жизни простых советских людей.
И сейчас, если кто-то смог бы прочитать мысли Жукова, он бы сильно удивился. Иван, вспоминая просмотренное кино, не думал о том, какое впечатление он, весь такой бравый, в орденах и медалях, произвёл бы на красавицу Стрелку. Боец размышлял, с чем лучше зачищать пароход: с «томпсоном» или всё же с ППШ. И почти пришёл к окончательному выводу: взял бы «томпсон», потому что и рикоше-тов будет меньше, и сам корабль серьёзно повредить 11-миллиметровой пулей труднее.
Додумать свою мысль до конца Ивану помешал характерный хруст, раздавшийся слева от него. Глаза курсантов моментально открылись и как по команде сфокусировались на источнике звука.
– О, Зусь молодчага, паёк сохранил! – первым, как и положено командиру, отреагировал Белый.
– Проглоты, куда в вас только лезет? – Ворчливый тон не помешал Кириллу пустить по кругу мешочек с гренками, предусмотрительно захваченный утром.
На самом деле Кирилл Зусько не пожалел бы за парней и жизни, а не только вкусных, пропитанных молоком и яйцами, сухариков, к тому же заранее взятых с расчётом, что есть будут все. Сколько он себя помнил, его всегда унижали, и чаще всего, что самое обидное, не со зла, а так, походя. В детдоме он был Головастик, в ФЗУ пришлось кулаками доказывать, что он не Глист и не Сопля, а попав в армию, с лёгкой руки вечно поддатого комроты стал Башка.
А тут впервые с ним обращались как с человеком. Одна программа тренировок, написанная Качком для него лично, чего стоила! Парни удивляются, откуда у него силы на качалку остаются, а он просто считалочку секретную знает: Головастик, Глист, Сопля, Головастик, Глист, Сопля… И так до бесконечности, пока не упадёшь. А потом встать, и снова: Головастик…
И на кухне Александра Сергеевна постоянно подкармливает его творогом: оказывается, для костей полезно очень. А позывной! Зусь – это вам не Башка. За один позывной Кирилл готов был не то что своему отделению – всей роте гренки таскать. И сейчас у него окончательно созрело решение подойти к Макею или Барсу и попросить оставить его здесь. Можно не сержантом, можно рядовым, можно хоть работником на кухню, да кем угодно можно!
Ну а сейчас все мысли прочь: кажется, доехали. А раз доехали – обед!

Автосервис

– Ты смотри!
Пятое отделение застыло перед ангаром, дружно задрав головы вверх. Бесспорно, ангар, к которому их неожиданно привезли после обеда, внушал уважение. Массивное капитальное строение метров пяти в высоту с большими широкими окнами по периметру подходило скорее заводскому цеху, а не ремонтным мастерским.
Но не ангар и уж точно не стальные трёхметровые ворота заставили парней застыть в немом восхищении. Благоговейный ужас внушала фантастическая боевая машина будущего, совершенная и смертоносная, изображение которой занимало большую часть торца здания. Казалось, картина сейчас оживёт, и шагающая громадина ступит многотонной лапой на заснеженный двор.
Чёрно-красная пластинчатая броня корпуса ШБМ напоминала бугристое яйцо, положенное на бок и смотрящее вперёд острым концом. Снизу корпус опирался на две массивные трёхпалые лапы, а сверху был утыкан антеннами и направляющими для ракет. С каждого бока имелось по спаренной 12-дюймовой артиллерийской установке, под каждой из которых располагалось ещё и по рудиментарному крылу, куда были подвешены кассеты с неуправляемыми реактивными снарядами и 57-миллиметровые шестиствольные автоматические пушки. А над боевой рубкой, притопленной в передней части корпуса, тускло светились жерла энергетических орудий.
– Это же «Союз-Аполлон»!
Иван неодобрительно посмотрел в сторону выкрикнувшего Братухи. Ясно, что это «Союз-Аполлон», орать-то зачем? Хотя в натуральную величину со всеми скрупулёзно прорисованными деталями этот боевой монстр смотрелся ещё грандиознее.
Единственное, что не смогла побороть усталость, это интерес курсантов к развешанным в казарме картинам. Для неизбалованных зрелищами парней картины, возможно, стали меньшим шоком, чем для какого-нибудь искушённого искусствоведа, но равнодушным не оставили никого. Талант художника создавал картины более реальные и выпуклые, чем фотографии. Строгая логика функциональности и проработка мельчайших деталей делали каждую картину окном в другой мир. Казалось, это не фантазия автора, а реальные, чудом выхваченные моменты бытия иных цивилизаций.
И курсанты, приняв эти чужие миры как данность, ринулись штурмовать наставников с главными вопросами: «Кто творец?» и «Где ещё?». Впрочем, те и не думали молчать. Оказалось, что хоть к написанию картин и приложил руку целый коллектив, но творцов как таковых двое, и, что самое интересное, поодиночке они писать такие картины не смогут.
Началась эта история весной прошлого года, когда из очередной командировки Командир привёз худенького паренька с горящими глазами. Паренька звали Валера, и он оказался талантливым художником-самоучкой. Работал Валера лакировщиком на заводе «Радист», выпускающем телевизионные приёмники, а в свободное время рисовал будущее: дома, различные машины, людей.
Один из его набросков и увидел Командир, приехавший на завод по своим делам, а увидев, предложил вместе нарисовать танк будущего. Командир рассказывает, как он его представляет, а Валера переносит слова на бумагу. В результате получился просто монстр: приземистый, мощный, с низким силуэтом и сферической приплющенной башней, 120-миллиметровым длинноствольным орудием и широченными гусеницами.
Художник сравнил результат их совместного труда со своим рисунком и испугался. Испугался, что это первая и последняя их совместная работа. Но оказалось, что боялся он совершенно напрасно: Командир также был рад найти человека, который сможет воплотить его фантазии во что-то материальное. И Валера довольно быстро поменял не только работу, но и место жительства.
Первые же рисунки произвели на бойцов неизгладимое впечатление и получили полнейшее одобрение. На данный момент у Валеры было трое добровольных помощников, умеющих рисовать довольно прилично, и сколько угодно не умеющих вообще. Сложилась и определённая технология. Командир рассказывает Валере концепцию и сидит рядом, поправляя и объясняя, пока не выходит то, что он хотел. Потом Командир, как всегда, уезжает, а Валера с помощниками начинают творить. Часто он выписывает только центральную фигуру, а остальное доделывают другие.
Все картины делились на жанры. От наставников курсанты узнали, например, что огромный бронированный бомбардировщик аж с шестнадцатью паровыми котлами, по четыре на каждое крыло – это картина в жанре паропанк. Стройный ушастый нелюдь-лучник, одетый в странный маскхалат из листьев, – уже фэнтези. Ну а «Союз-Аполлон» нарисован в самом понятном бойцам жанре – техно-милитари.
ШБМ «Союз-Аполлон» и стала, если можно так выразиться, главным героем нового проекта. Творческий коллектив нарисовал ни много ни мало историю, если говорить на американский манер – комикс. А так как наставники, не скрывая, гордились причастностью к столь великому событию, то без проволочек ознакомили с комиксом и неофитов, частично саботировав вечерние занятия с оружием, Ян как-то принёс целый альбом, где на каждой странице было по нескольку рисунков.
Этот альбом и поведал курсантам о полном опасностей и трудностей боевом пути Чуи Чубайса – не просто отважного пилота шабээмки, но и межзвёздного странника. Рыжий косматый Чубайс вместе со своим механоидом был перемещён на Землю высокоразвитой цивилизацией с одной из звёзд созвездия Ворон для помощи первому коммунистическому государству планеты в борьбе с мировым империализмом.
Оказалось, прилетел Чуи как раз вовремя, чтобы попасть к началу развязанного Японией конфликта на Дальнем Востоке. В первом рисованном рассказе, или, как тут говорили, номере, «Союз-Аполлон» совместно с кораблями Тихоокеанского флота срывает вероломную высадку японского десанта прямо у Владивостока, но получает серьёзные повреждения от прямого попадания 460-миллиметрового снаряда, выпущенного с новейшего японского линкора. Тем не менее высадка десанта сорвана, и Японии приходится сесть за стол переговоров.
Из второго номера курсанты узнали, что от попадания японского снаряда у ШБМ в числе других повреждений были выведены из строя два важнейших узла: биомагнетический защитный купол и гравитационная антенна, по сути, выполнявшая роль ствола гравитационной пушки. И пока советские инженеры, как могли, латали «Союз-Аполлон», японцы под прикрытием переговоров готовились напасть снова. Но теперь в бой должны были пойти не простые солдаты, а выращенные на секретных подземных заводах упыри-камикадзе, которые получились путём скрещивания человека с волком и летучей мышью.
Третий номер рассказывает больше об окружении Чуи. О храбром командире экипажа стотридцатиметрового дирижабля «Революционер» Чепалове, который будет перевозить механоида, потерявшего прыжковые ускорители, но сохранившего компенсаторы гравитации. О гениальном советском инженере-конструкторе Рузманове, сумевшем поставить на ШБМ четыре 12-дюймовые пушки, что было очень и очень непросто.
Но главное – о двух китайских разведчицах, внедрённых в японский Генеральный штаб, которые сумели достать информацию по проекту «Багровый туман». Девушки были так глубоко законспирированы, что об их существовании знали всего три человека. Работали они в уникальных масках, делающих их лица типично японскими, и даже в совершенно секретных документах проходили под псевдонимами Гайка и Отвёртка.
А четвёртый номер, к огромному сожалению курсантов, только пишется и будет готов, вероятнее всего, к началу февраля.
– Ну что, бойцы, насмотрелись? – наконец спросил Тор, уже несколько минут стоявший у кабины полуторки. – Вот и настал тот светлый день, когда вы начинаете учиться вождению. Поднимите руки те, кто умеет водить автомобиль, любой.
Оказалось, в 5-м отделении целых три шофёра: Белый, Марат и, что было несколько неожиданно, Айбек.
– Молодцы! Айбек, ты тоже водитель? Где научился? – Вероятно, для Тора поднятая рука Айбекова тоже была в некотором роде неожиданностью.
– В колхозе, командир. Я старший сын в семье, отцу помогал, вот и научился. И на такой могу, – Айбек кивнул в сторону полуторки, – и на тракторе могу, даже на «эмке» чуть-чуть могу.
– Молодец! Ты, Белый, на чём?
– Только полуторка, Тор.
– Марат?
– Так получилось, что я могу «Морленд» водить. Чуть-чуть.
– Пошути, пошути. Я-то знаю, а вот товарищам своим мог бы и объяснить, что это за зверь такой.
– Так я только что хотел сказать.
– А я тебя, значит, перебиваю, слова не даю молвить, – рассмеялся Тор. – Ладно, раз перебил, сам скажу. «Морленд» – это мощный американский грузовик, грузоподъёмностью шесть тонн; что особенно интересно, имеет три оси.
– Моща!
– Верно, мощный грузовик. Много у нас разной техники, думаю, не хуже меня знаете. Так вот, моя задача – объяснить вам общие принципы вождения и научить управлять любым автомобилем. Разумеется, сделать из вас полноценных водителей даже для десятка разных моделей автомашин никакого времени не хватит, да и задачи такой не стоит, но временно заменить водилу вы при необходимости сможете. Да и поверьте моему опыту, все автомобили устроены одинаково, ну и, стало быть, управление у них тоже одинаковое. Это как с бабой: получилось с одной – получится и с остальными.
А это ваша, стало быть, суженая. – Тор похлопал ладонью по борту привезшего их грузовика. – ГАЗ-АА, и именно этот механизм, бойцы, вы будете изучать досконально и с особым усердием. Уяснили? А почему? А потому что в Красной армии более половины всех грузовиков именно полуторки. Ну и где-то сто тысяч трёхтонных грузовиков ЗИС-5. На них тоже покатаетесь немного.
– Тор, выходит, сейчас ты главный? – решил прояснить вопрос субординации Белый.
– Стало быть, я.
– Надолго? В смысле: с рукопашкой у нас как теперь?
– Не переживайте, никуда занятия по рукопашному бою от вас не денутся. Правда, начинаться они будут на несколько часов позже, после вождения. А сегодня у нас вводное занятие, так что вы мои до самого отбоя. Уяснили?
– Уяснили! – Враз повеселевшие курсанты чуть не нанесли инструктору акустическую травму уха.
– И да, вот ещё что. Про суженую я не просто так сказал: этот грузовик теперь закреплён за вашим отделением.
«Не день, а просто праздник какой-то, – подумал Иван. – Подозрительно».
– Так что прекрасно понимаю вашу радость: учиться управлять различными машинами и механизмами – это вам не кулаками махать.
– Машинами! Ха-ха! Где тут машины?! – Из кабины выпрыгнул рассерженный Ян. – Это ведро с гайками – машина? Да её наши хлопцы разберут и соберут на коленке!
– Конечно! Щас! Тут механику надо знать, а это тебе не по груше часами колотить.
– А спорим?!
– Спорим! На что?
– Ну… – Ян повернулся к курсантам. – Что стребуем с Тора, хлопцы?
Хлопцы посмотрели друг на друга, на Белого, а потом уставились на Тора, совершенно не представляя, что с него можно стребовать. Кормили тут как на убой, а дать несколько дополнительных суток сна вряд ли в его власти. Да и сам спор непонятный. Они что сейчас должны сделать-то?
Крутившаяся на периферии мозга идея наконец-то сформировалась, и Жук, ещё раз взглянув на рисунок ШБМ, сделал шаг вперёд.
– Тор, значит, этот грузовик до конца учёбы наш?
– Точно, Жук. Придумал заклад?
– Да.
– Так, излагай, чего ты удумал.
Иван обвёл глазами парней, с любопытством смотрящих на него.
– Хотим, чтобы Валера эмблему взвода на этом грузовике нарисовал.
– О! Жук, ты мозг! – не смог сдержать эмоции Братуха, и остальные парни согласно закивали:
– Жук – мозг!
Наставники переглянулись, и Ян снова рассмеялся.
– От Жучара! И рисунок ему, и эмблему в придачу. Что скажете, товарищ Тор, на такое предложение?
– Предложение интересное, но…
– Но? Что за но?
– Но если ты и твои хлопцы не справитесь, – Тор состроил зверское лицо, – то я… – Теперь Тор замолчал, давая всем время осмыслить, насколько ужасной будет кара. – Если проиграете, Валера эмблему нарисует, но придумаю её я!
– Страшный вы человек, товарищ Тор.
– На том стоим. Принимаете или предпочтёте стратегическое бегство?
– Что?! Сдаться?! Никогда! Лучше смерть, чем позор! Да, хлопцы?
Хлопцы, понимающие, что их где-то обжуливают, но не понимающие, где конкретно, не очень охотно покивали головами.
– А чего так вяло, бойцы? Тут делов-то – начать да кончить. Обсудим условия, Тор?
– А чё обсуждать, я сегодня добрый, даю вам два дня. Отделение, слушай боевую задачу!
Строй курсантов подтянулся и замер по стойке смирно. Шутки кончились, и сейчас они услышат, чем им предстоит заниматься в ближайшие двое суток.
– В целях ознакомления с материальной частью и отработки практических навыков ремонта вверенного имущества приказываю: автомобиль марки ГАЗ-АА, бортовой номер сто сорок семь разобрать на конструктивные узлы и собрать заново. Схемы автомобиля – в кабине, инструменты – в кузове, в ящиках под лавками. Приказ ясен?
– Так точно! – вместе со всеми рявкнул Иван. «Приказ-то ясен, а вот выполнять его как, не ясно», – пронеслось у него в голове.
– Ох у вас и рожи! – Губы Тора расплылись практически до ушей.
– Короче, парни, сейчас вам нужно раскурочить грузовик, но так, чтобы можно было собрать его обратно. И не боись, я и Чуви будем рядом, поможем, чем сможем. Так что подумайте немного, с чего там начинать, с кабины или с кузова, и приступайте.
– Ян, пойдём-ка в мастерскую зайдём, кой-чего показать тебе надо. – Уже стоя у створок ангара, Тор обернулся: – И вот ещё что, времени у вас не очень много, не тормозите. Точно, не тормозите. – И, смеясь над своей незамысловатой шуткой, скрылся в ангаре.
Парни, оставшись одни, даже немного растерялись. Впрочем, ненадолго.
– Жук, ты, конечно, мозг, но что будет, если проиграем?! – Братуха аж подпрыгивал от переполнявших его эмоций.
– Зато если выиграем!.. Не блины же с икрой нам просить. Так, хорош трепаться, думаем: кабина или кузов? – Белый привычно направил энергию парней в конструктивное русло.
Несколько минут бойцы отделения упоённо драли глотки, доказывая друг другу, с чего лучше начинать разборку грузовика. А потом Ивана от макушки до копчика пронзила простая, как лом, мысль: наверное, перед тем как начать разбирать автомобиль, неплохо было бы слить из бензобака бензин.
Выслушав его, парни мгновенно замолкли. А вот Айбек повёл себя странно: сев прямо в снег, он стал всхлипывать и бить себя ладонями по ногам. Оказалось, Айбек смеялся. А отсмеявшись, он выдал целую восточную мудрость:
– Если бы у моего деда была лошадь, и он захотел её зарезать, он не стал бы делать это среди степи, а привёл бы её во двор.
– И чё?
– И то, Зусь, и то. Разучились мы своей головой думать. Какая кабина, какой кузов? Надо идти смотреть, что там в ангаре есть. Да даже если ничего нет, всё равно там теплее будет. Сейчас постоим ещё чуток и мёрзнуть начнём. Барометр, сколько сейчас градусов?
– Минус девять. – Костя Иванов, прозванный Барометром из-за феноменального чувства погоды, был только рад в очередной раз продемонстрировать свой дар.
– Вот. Потом смотрим, какие схемы и инструменты есть и уже тогда решаем, что дальше делать. Согласны? Тогда айда в ангар!
«Кузов, кабина, – передразнил Игорь про себя Тора. – Да если б мы на улице начали полуторку раскурочивать, над нами бы все курсы потешались, до последнего человека!»
По оснастке этот ангар не уступал сборочному цеху какого-нибудь танкостроительного завода, да, по сути, и был универсальным ремонтно-сборочным цехом, о чём красноречиво свидетельствовала находящаяся тут техника. Кроме их полуторки тут находились грузовик ЗИС-5, броневик БА-10, две танкетки Т-27 и танк БТ-7.
– Ну что, парни, вроде можно начинать. – Белый ещё раз оглядел то, что техник Гоги назвал «поточная линия разборки». Эстакада, куда уже загнали грузовик, кран-балки, натяжные цепи, большой верстак, два шкафчика с инструментом по бокам и даже целая батарея огнетушителей.
«А разборка автомобилей у них вообще поставлена на конвейер. И сейчас этот Гоги будет смотреть, как и что мы делаем. Да и Тор сидит в сторонке, чай попивает. И как будто совсем ему не интересно, что мы тут уже два часа возимся и ни одного болта ещё не открутили», – плавно перетекли на инструктора мысли Белова.
– А кто записывать-то будет? – спохватился Иван.
– Братуха, у него почерк разборчивый.
– А чё я?! Как чё, сразу я! Пусть Жук пишет!
– Отставить разговоры! Сказал ты – значит ты.
– Ладно, – поник Братуха.
Белов непроизвольно посмотрел на Гоги:
– Значит, кабина?
– Ай, дорогой, ты командир, я техник. Ты спроси, для чего какой инструмент, спроси, как краном управлять, – всё как сыну расскажу-покажу. А кабин-кузовин не знаю, сам решай.
Игорь вдохнул, выдохнул и повернулся к Егору:
– Пиши. Этап первый: снятие кабины. Жук, Марат, смотрите, что можно сразу снять: фары, крылья, бампер. Если что-то откручивается, подробно говорите Братухе, что делаете. А то разобрать-то разберём, с таким оснащением не проблема, а вот назад собрать не сможем или соберём ШБМ, тогда Тор с нас десять очков точно спишет. Айбек, Урбо, смотрите, что нам помешает поднять кабину. Зусь, ты у нас тогда работаешь с такелажем. Бар, Кондрат, вы будете разбирать отдельные агрегаты, а пока гляньте, что с кузова можно снять сразу, и тоже всё записывайте. Главное – ничего не перепутать: на выходе нам нужен грузовик, а не танк. Гоги, покажешь Зусю, как кран работает?
– Конечно! Пойдём, дорогой, всё покажу, всё расскажу…

Оказалось, никто процесс разборки пускать на самотёк не собирался. Как только Тор удостоверился, что парни поняли подсказки и всё делают правильно, не мешкая включился в работу. Правда, не совсем так, как хотелось бы курсантам. Отстранившись от руководства, он взял на себя роль скромного консультанта. Так что решения по-прежнему принимали бойцы 5-го отделения во главе с Белым, а вот как лучше снять тот или иной узел, Тор охотно подсказывал и попутно успевал рассказывать про особенности машины, уделяя повышенное внимание её слабым сторонам.
А слабых сторон было немало. От Тора они узнали, что ГАЗ-АА был сконструирован на основе американского грузовика «Форд» 1929 года выпуска. Машина получилась простой в производстве и неприхотливой, но обратной стороной такой простоты как раз стала недостаточная надёжность некоторых деталей.
– Так, бойцы, подошли сюда. Пока мотор не разобрали, покажу вам, как заводить машину кривым стартером. Приходилось, Айбек?
– Приходилось, как не приходилось. Одна шайтан-арба только так и заводилась.
– А почему? Знаешь?
– Отец говорил, аккумулятор совсем плохой.
– Правильно, Айбек, но не совсем. Отец тебе говорил, что нагрузка на аккумулятор регулируется вручную? Можешь не отвечать, по глазам вижу, что нет. Смотрите, вот этой щёткой мы изменяем силу тока. Уяснили? Каждый раз, когда меняется количество работающих от аккумулятора приборов, нам надо эту щётку переставить. Уяснили? Иначе электролит закипает, и аккумулятору кирдык – здравствуй, кривой стартер. И что-то мне подсказывает, товарищи сержанты, что вы за свою службу не встречали ни одного водителя, который бы эти щётки переставлял. Я прав?
– Тор, выходит, каждый раз, когда хочешь фары включить или выключить, надо машину остановить и лезть в капот?
– Стало быть, так. Айбек, держи, раз спец, показывай остальным, куда вставлять, как крутить. – Тор торжественно, как почётный вымпел, передал ручку стартера Айбекову. – Действуй, боец.
За следующие несколько минут, от души покрутив по очереди ручку стартера, бойцы пришли к выводу, что не такое это лёгкое дело – заводить полуторку вручную.
А разбирать машину, имея новейшее оборудование, всё-таки оказалось относительно легко. К несказанному удивлению уже привыкшего к чудесам Ивана тут были не только диковинная электродрель, но и совершенно невероятный электроболтовёрт. По сути, отвёртка с электроприводом, но благодаря различным сменяемым насадкам этот инструмент за секунды мог отвернуть и шуруп, и даже гайку. И сейчас опытная партия этих болтовёртов проходила государственные испытания на Харьковском станкостроительном заводе.
Но и это не всё. По словам Тора, сейчас они совместно с инженерами из Московского станкоинструментального института доводят до ума ручной электрический инструмент, с помощью которого резка металла и камня станет быстрее в десятки, если не сотни раз.
Ещё через два часа бойцы справились с кузовом грузовика, и теперь перед ними, чуть покачиваясь на цепях, висел остов автомобиля, готовый к дальнейшей разборке.
– Ну чё, Белый, колеса?
– Аха. Как думаешь, Жук, сегодня разберём?
– Да, ещё пару часов, и всё.
– Тоже так думаю. И надо сразу собирать: кто его знает, сколько нам времени дадут.
– Точно. Я, вообще, и дымовухе, сюда закинутой, не удивлюсь.
– М-да. Как думаешь, Жук, наши наставники… Они родились такими двинутыми, или их где-то выучили?
– Выучили.
– Думаешь?
– Уверен. Тут же и выучили.
– А их кто учил? Пласт?
– И Пласт тоже, но началось всё с Командира.
– С чего так решил-то?
– А ты приглядись, как они реагируют, стоит им только про него разговор завести. А картины! Вот какой мозг нужно иметь, чтоб придумать ШБМ?
– М-да. А чего его тогда на базе нет?
– А что ему тут делать? Смену вырастил, – кивнул Жук на Тора, объясняющего что-то Егору. – У него и поважнее дела в Москве есть.
– И какие это у него дела поважнее в Москве?
– Белый, ну, смотри, самые современные радиостанции, автоматы, пулемёты, снаряга, какой нигде нет. Электроинструмент этот необычный. И это только то, что мы успели узнать. Оно само, что ли, всё к нам свалилось?
– То есть он там, в Москве, всё это нам выбивает?
– Нет! Игорь, не тупи! Он не выбивает, он участвует в создании. Только вот оружие, которое будет создано через пятьдесят-сто лет, можно лишь нарисовать. А что можно сделать, если представляешь, например, какой танк придёт на смену нынешнему через три-пять лет?
– Да ладно, нарисовать-то всё что угодно можно.
– Я и не говорю, что это легко. Понятно, одному настоящее оружие, даже тот же пистолет-пулемёт, нужно не меньше года делать. Но, Игорь, вот готов комсомольским билетом поручиться, Командир помогает нашим конструкторам вооружения. И везут это вооружение потом сюда на испытания.
– Может, ты и прав, Иван, но тогда лучше про это ни с кем не болтать, даже с парнями. Дойдёт до инструкторов – хрен его знает, как отреагируют.
– Договорились.
– И пойдём работать, парни вон уже смотрят, чего мы тут шушукаемся.
– Погодь, Игорь, кажись, подъехал кто-то. Слышишь, мотор тарахтит?

Аппаратчики

Просьба главврача зайти к нему застала доктора Спрынова в перевязочной. И хотя любопытство так и подталкивало поручить перевязку пациента Гаврилова медсестре, Юрий Петрович закончил процедуру сам, причём не менее тщательно, чем начал. Разумеется, перевязка больных не входит в обязанности заведующего отделением, но Гаврилов умудрился получить сложный перелом голени, поймав ногой металлическую заготовку, выскочившую из станка, и его случай прекрасно подходил для кандидатской работы Спрынова.
Доктор Спрынов был достаточно талантлив и честолюбив, чтобы поменять стабильное, но бесперспективное в карьерном плане место рядового врача в столице на должность завотделением травматологии в саратовской «Второй Советской» больнице. Также он имел инженерную жилку и хотел сконструировать костыли, способствующие скорейшему лечению травм нижних конечностей. К тому же успешная защита кандидатской, а затем и докторской, диссертации открывала ему двери Саратовского медицинского института.
И сейчас Спрынов боялся начала остеомиелита, который мог оставить Гаврилова без ноги, а Юрия Петровича – без ценного материала для диссертации. К чести доктора нужно сказать, что здоровье пациента его волновало несравнимо больше своей научной работы.
Юрку Спрынова революция подхватила, можно сказать, прямо с гимназической скамьи. Сын бухгалтера и домохозяйки со всем пылом своего возраста бросился в водоворот событий, желая сделать мир лучше прежнего, и вынырнул только после гражданской – огрубевший, в меру циничный и наглотавшийся крови по самое не хочу.
Но желание улучшать мир не пропало, и Юрий достаточно легко поступил на медфак Ленинградского университета. Окончив учёбу, он недолго поработал в Ленинграде, потом перебрался в Москву и неожиданно увлёкся травматологией. Это увлечение и привело его в итоге в Саратов. На данный момент Юрий Петрович Спрынов имел заслуженный авторитет талантливого травматолога, который может поставить на ноги самого сложного пациента.
«Эх, проколоть бы Гаврилова этим чудодейственным пенициллином», – метнулись мысли доктора к циркулирующим во врачебной среде слухам о новом чудесном препарате, на корню убивающем все инфекции.
– Куда ты несёсси, оглоед! Не видишь, вымыто?! – Уборщица, выскочившая из ниоткуда, несмотря на то, что была на две головы ниже и, наверное, вполовину легче доктора, чуть не впечатала его в стену.
– Здрасте. Я, вообще-то, доктор. Меня Николай Константинович ждёт.
– И чаво? Ноги грязнюши, дохтур. На вот веник, обшоркай, – чуть смягчилась грозная защитница чистоты.
Обметав валенки веником сомнительной чистоты, Юрий Петрович был пропущен в административное крыло больницы.
– Добрый день, Николай Константинович, вызывали? Здравствуйте, – коротко поздоровался доктор с главврачом и с молодым человеком в военной форме, оказавшимся в кабинете.
– Не вызывал, а пригласил: слава богу, не царские времена.
Николай Константинович посмотрел на гостя, как будто ждал от него подтверждения: да, мол, времена и впрямь не царские. «Чего это он?» – удивился Спрынов.
– Познакомьтесь, Юрий Петрович, это лейтенант Иванов Сергей Александрович.
Оказывается, тело помнило гражданскую лучше, чем сам доктор.
– Спрынов Юрий Петрович! – чётко, по-военному произнёс высокий доктор, вытягиваясь по стойке смирно.
– Воевали? – спросил военный, протягивая руку.
– Да пришлось, знаете ли. С семнадцатого по двадцать второй с винтовкой не расставался.
«Какая крепкая ладонь», – профессионально отметил доктор, пожимая протянутую руку.
– Хотя вру, последний год всё больше обязанности фельдшера выполнял. А сейчас что, опять под ружьё? Если необходимо, я, конечно, готов, всё-таки коммунист с января тысяча девятьсот восемнадцатого года.
– Товарищ Спрынов – очень ответственный человек и прекрасный врач, – ввернул Николай Константинович.
– Вот как врач он нам и нужен. Но, Николай Константинович, может, лучше вы введёте в курс дела? Я ведь всего лишь сопровождающий и, признаться, деталей не знаю.
– Вы правы, Сергей Александрович, лучше я сам.
Николай Константинович встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, протирая линзы очков.
«Волнуется», – понял Спрынов, знавший о привычке главврача ходить по кабинету во время важных разговоров. «Лампы с зеленым абажуром не хватает», – вдруг не к месту подумал он.
– Юра, что ты знаешь о Карле Густовиче Эмихе?
Юрий напрягся, пытаясь вспомнить. Необычное имя было знакомо: совсем недавно он слышал о докторе Эмихе, но вот по какому поводу – совершенно вылетело из головы, занятой мыслями о голени Гаврилова.
– Пенициллин, Юра.
Теперь он вспомнил: конечно же, пенициллин. Синтезировала лекарство группа доктора Ермольевой, но говорили, что именно доктор Эмих первым в Советском Союзе обратил внимание на пенициллин.
– Так вот, Юра, мне позвонил сам Николай Нилович Бурденко по просьбе Алексея Николаевича Баха…
Николай Константинович сделал паузу, чтобы Юра до конца оценил, какие фигуры, ферзи научного мира, обратились к нему, скромному главврачу провинциальной больницы.
Юра осознал и проникся. По крайней мере, внешне это выглядело именно так.
– Так вот, доктору Эмиху для консультации нужен хороший врач-травматолог, специализирующийся на переломах…
Николай Константинович хотел опять многозначительно помолчать, но не успел.
– Ясно. Когда ехать?
– Сейчас, – неожиданно ответил лейтенант.
– Надолго?
– Николай Нилович сказал мне… – Николай Константинович снова сделал паузу, подчёркивая весомость источника информации, – на пару дней, максимум на неделю.
– Николай Константинович, а больные, а Гаврилов?
– Ты же сам говорил, что твой зам Антонов – способный молодой человек, уж на неделю-то он заменит тебя. Юра, это очень важно для нашей больницы.
– И для всей Красной армии, Юрий Петрович, – неожиданно добавил гость.
Доктора посмотрели на лейтенанта и переглянулись.
– Для всей Красной армии, Юра!
Уже через пару часов, успев переделать кучу дел, которым в других обстоятельствах можно было бы посвятить целый день, доктор Спрынов вместе с лейтенантом уже мчался по военному аэродрому к ожидающему их самолёту. Разумеется, так быстро управиться им удалось благодаря наличию у Сергея автомобиля.
Автомобиль был старый, в нём было холодно, ужасно пахло бензином и, в довершение, какая-то деталь (змеевик, по словам лейтенанта) издавала неприятный скрип, который просто вгрызался в мозг. Но всё-таки он ехал и даже вёз двоих пассажиров.
Лейтенант оказался своим в доску компанейским парнем и сразу, как только они вышли из кабинета главврача, предложил перейти на «ты». Так что через два часа в машине сидели уже закадычные друзья, и доктор пытался сдерживать любопытство и не закидывать сидящего за рулём Сергея вопросами по поводу техники, мелькающей за окном.
Впрочем, аэродром они проскочили быстро, и потрёпанный жизнью «Форд-А» остановился у новенького серебристого самолёта, явно пассажирского, с семью квадратными иллюминаторами и двумя мощными моторами на крыльях.
Навстречу автомобилю кинулся коренастый лётчик, потрясая кулаками.
– Где вас носит?! Мы уже полчаса как улететь должны!
– Иван Павлович, машина – барахло, с трудом доехали.
– Смотри, Сергей, в следующий раз без тебя улетим!
– Иван Павлович, я же не для себя стараюсь! Вот, знакомьтесь: Юрий Петрович – светило медицины, травматолог.
– Травматолог, говоришь? Нужная профессия. – Голос лётчика заметно смягчился. – Летали раньше?
– Не приходилось.
– Ну вот сейчас и полетите. Вмиг домчим. А если немного потрясёт, просто держитесь крепче. Ладно, некогда болтать, залезай! – Иван Павлович снова напустил на себя суровость начальника. И уже на бегу: – Петруха! От винта! Домой!
Не так представлял себе Юрий первый полёт. Узкое откидное сиденье, предназначенное для человека намного более скромных габаритов, салон, под завязку забитый какими-то ящиками, и главное, непрекращающаяся болтанка, выматывающая душу. Пожалуй, только пара глотков коньяка, предусмотрительно взятого с собой Сергеем, позволила доктору сохранить лицо в этом полёте.
Но долетели они на самом деле быстро: самолёт не поезд. Менее чем через час оба уже стояли на протоптанной в снегу дорожке другого военного аэродрома.
– Пенза. Считай, почти добрались.
– Теперь в город? – Доктор с удовольствием потянулся и закрутил шеей, разминая затёкшие мышцы.
– Не. Теперь в столовую, а потом ждём другой… – Лейтенант на миг задумался. – Самолёт.
Доктор поморщился: опять куда-то лететь ему совершенно не хотелось.
– Да всё нормально будет. Там лёту полчаса, да и сидеть будешь, как начальник. Пошли в столовую, а то кишки уже бунтуют.
От пожрать, да ещё после коньячка, Юрий Петрович, конечно же, не отказался. Оказалось, Сергея на аэродроме хорошо знают, и авторитет, которым он здесь пользуется, явно превышает его скромное звание. Рядовые бойцы спешили отдать честь, а командиры тепло приветствовали лейтенанта, как старого знакомого, причём примерно у трети из них были к лейтенанту какие-то вопросы.
Вопросы Сергей с ходу отметал, ссылаясь на занятость и показывая глазами на доктора, который в это время размышлял, куда же можно долететь от Пензы за тридцать минут и почему нужна пересадка. Насколько он помнил, севернее Пензы есть небольшой городок Саранск, ещё более провинциальный, чем Саратов, но вот что они могли там забыть, Юрий, хоть убей, не мог представить.
Свою популярность Сергей объяснил Юрию лёгким нравом и возложенной на него задачей создать при аэродроме ячейку художественной самодеятельности, вот будущие певцы и танцоры к нему и подходили.
Впрочем, куда больше, чем лейтенант Иванов, доктора занимала жареная картошечка на сале и маринованные опятки, которые, как по волшебству, появились на столе чуть ли не раньше, чем они за него сели. Объяснялось ли это любовью завстоловой к художественной самодеятельности или симпатией кого-то из официанток лично к товарищу Иванову, неизвестно, но обслужили их по высшему разряду. И даже отказ Сергея употребить ещё по нескольку капель не испортил Юрию Петровичу настроение. Нельзя – значит, нельзя, а яблочный сок даже полезней в плане витаминов.
После обеда им пришлось идти к виднеющимся на горизонте ангарам; впрочем, утоптанная тропинка и хорошая погода сделали эту прогулку необременительной и даже приятной. Оба мужчины с удовольствием размялись после тяжёлого перелёта и сытного обеда.
Обогнув ангары, которые оказались складами инспекции Волжского управления ГВФ, Спрынов с удивлением огляделся вокруг, не понимая, как здесь будет садиться самолёт. За складами оказался крохотный, метров тридцать в длину, участок очищенной от снега взлётной полосы, на который не смог бы сесть и истребитель.
Но спросить Спрынов ничего не успел. Подошедший сзади лейтенант указал ему на появившуюся в небе точку. И доктор понял, откуда появился непонятный стрёкот, вот уже полминуты раздающийся на границе слышимости. Впрочем, стрёкот быстро нарастал по мере того, как точка всё увеличивалась, пока не превратилась в маленький самолётик. Маленький самолётик превратился в большой и уже с грохотом нормального самолёта стал резко снижаться.
– Сергей, твою мать, куда он?! Разобьётся!
– Не. Всё штатно.
– Да как?! Ему ж полосы не хватит!!!
– Товарищ Спрынов! Отставить панику! Сказал: нормально всё. Сейчас сам увидишь.
Подтверждая слова Сергея, смелый самолёт остановился, на треть не докатившись до конца расчищенного участка. И самолёт этот был очень странный, это понял даже такой далёкий от авиации человек, как доктор Спрынов.
Прежде всего, в глаза бросался винт: у самолётов таких не бывает. Мало того, что лопасти огромные, вернее, длинные, как сам самолёт, так ещё приделаны сверху и вращаются в плоскости, параллельной земле. Далее взгляд падает на фюзеляж. Короткий и толстый, он напоминает бочку с закруглённым носом, по бокам которой приделали очень короткие крылья. Хвостовое оперение ещё более непривычное: тонкие штанги выносят спаренный широкий хвост далеко назад. Потому что между бочкой фюзеляжа и хвостом стоит на этот раз обыкновенный авиационный пропеллер.
– Вот, Юрий Петрович, карета подана.
– А это чего такое? Автожир? – потрясённый даже не столько внешним видом воздушного судна, сколько точностью, с которой оно прилетело, спросил доктор.
– Точно! Вещь! Новая глава в самолётостроении. Официально автожир А-10, но мы зовём этот аппарат «Прорыв».
– Почему «Прорыв»?
– Да кто-то в КБ так назвал, вот и пошло. Говорят, много новаторских решений заложено в конструкции.
– Ясно.
– Раз ясно, пошли. Чего стоять-то?
Вблизи автожир ещё больше напоминал бочку, но тем не менее проскальзывала в нём необъяснимая эстетика удачно воплощённой в металл идеи.
– А знаешь, Сергей, симпатичная карета.
– Во! Это по-нашему! А вот и кучер. – Сергей помахал невысокому пилоту, который что-то делал у заднего винта. – Здорово, Саныч!
– И тебе не хворать. А вы, значит, пассажир? – обратился лётчик к Спрынову.
– Да, доктор Спрынов Юрий Петрович, можно просто по имени.
– Илья Александрович, но зовите просто Саныч. У вас какой рост?
– Чуть больше ста восьмидесяти сантиметров, а что?
– Тесновато вам будет, но ничего, тут лёту всего ничего.
– Саныч, а чего ты так долго-то? Я думал, ты уже давно тут, отдохнул и готов обратно лететь.
– Да встречный ветер сильный, а при моём потолке, сам понимаешь, пришлось терпеть. А при подлёте ещё и тяга упала.
– Это, выходит, какая у тебя скорость была?
– Какая-какая, такая. Где-то сто тридцать километров в час. Нужно увеличивать баки и теплоизоляции для мотора добавить не мешало бы. Так, Юрий, давайте в салон, вам там доктор Эмих журналы положил, чтоб не скучали. А ты, Сергей, пойдём, поможешь мне. Надо в движке глянуть кой-чего.
– Так, может, и я помогу? – Доктор был не против поподробней рассмотреть необычный воздушный транспорт.
– Спасибо, если понадобится что, позову. Сможете сами в салон попасть или помочь?
– Да нет, думаю, разберусь как-нибудь. – Юрий Петрович прекрасно понял, что у военных есть разговор, не предназначенный для посторонних ушей.
«Волжская инспекция ГВФ, – прочитал он надпись на борту автожира. – Ага, конечно. Инспекция, самодеятельность, а ходит, как хищник. Хотя чего это я разворчался? Кто я такой, чтоб со мной секретами делиться? Я пассажир, то есть практически груз».
– Ай! Чёрт!
Задумавшись, доктор со всего маху въехал головой в верхний край дверного проёма. Впрочем, шапка смягчила удар, и ущерб был, скорее, в уязвлённой гордости.
Потирая лоб, Спрынов, наконец, забрался в автожир и сразу убедился, что не может стоять в полный рост. Салон представлял собой, скорее, железный шкаф с двумя иллюминаторами. Зато если не брать во внимание микроскопический объём пассажирского отсека, автожир, казавшийся снаружи таким несерьёзным, предоставлял пассажиру просто шикарные по комфорту условия перелёта.
Кресло с высокой спинкой и удобным изголовьем, хоть и жестковатое, оказалось весьма удобным даже для такого высокого человека, как доктор, пусть коленки и уткнулись в переборку, отделяющую его от кабины пилота. Откидной столик и яркая лампа позволяли читать или писать, а несколько ящиков и полок позволяли при необходимости разложить немало различного имущества.
На одной из полок и лежала целая стопка журналов. Быстро её пролистав, Юрий понял, что это последние номера самых популярных медицинских изданий. «Богато! Ну, он там, в столице, может себе позволить», – чуть позавидовал доктор Спрынов своему московскому коллеге и принялся выбирать себе чтение. «Врачебное дело» и «Ортопедия, травматология и протезирование» сразу нет: сами такое выписываем. «Новый хирургический архив» уже интересней, но выберем всё же кое-что другое. «Военно-медицинский журнал» – вот! Учитывая окружение («гражданская авиация», как же, ха-ха два раза), как раз то что нужно.
Так-так… Про пенициллин ничего, про доктора Эмиха тоже ничего. Ну и ладно. Вот это интересно: «Изучение поражающих факторов современной войны, приводящих к потере конечности».
Доктор оторвался от чтения, только когда в открывшейся сбоку двери показалась голова Сергея, а над головой заработал мотор, раскручивая верхний винт.
– Ну что, Юр, удачно долететь вам.
– А ты разве не с нами?
– Нет. У меня же самодеятельность, – улыбнулся лейтенант. – Да и не рассчитан аппарат на троих. Так что удачи. Думаю, ещё увидимся.
– И тебе удачи… с самодеятельностью.
– Готов, доктор? – вклинился в разговор Саныч. – Ремень пристегнул?
– Секунду. Всё, готово.
– От винта!
Звук винта изменился, машина задрожала и тронулась с места. Чтобы оторваться от земли, ей понадобился всего десяток секунд и пара десятков метров расчищенной от снега полосы.
Доктор пытался задавать Санычу вопросы, но рёв мотора, расположенного практически над головой, позволял общаться, только выкрикивая каждое слово по отдельности, и разговора не получилось. Шлемофон, позволяющий пилоту и пассажиру нормально разговаривать, доктору дать то ли забыли, то ли не хотели, чтобы он задавал вопросы, на которые всё равно не будет правдивых ответов. Так что, с минуту поорав, Юрий Петрович успокоился и принялся за очередную статью.
На этот раз ветер был попутный, и девяносто с хвостиком километров, отделяющие базу от Пензы, автожир преодолел менее чем за тридцать минут.
– Жив?! – Без шума, издаваемого двумя моторами, голос пилота прозвучал неожиданно громко.
– Жив, Саныч!
– Ну, и как тебе полёт?
– Отлично! Практически как в своём кабинете за письменным столом! Правда, есть одно пожелание.
– И какое?
– Сделать бы в перегородке нишу для ног, а то, признаться, измучился свои ходули пристраивать.
– Ясно, учтём. Давай бери журналы и спускайся, тебя там ждут. А я своё дело сделал.
– Куда идти-то?
– Глянь в левый иллюминатор. Видишь квадроцикл?
– Кого?
– Вон чёрно-красная тачанка о четыре колеса.
– А, вижу. Странная какая эта ваша тачанка.
– Какая есть. Ты только при водиле так не ляпни – «тачанка», – выделил голосом последнее слово лётчик. – Высадит.
– Ладно, Саныч, бывай!
– Давай, док, ещё увидимся.
«Самолёт, автожир, квадроцикл… Тут слов-то таких в жизни не узнаешь, не то что прокатиться в один день. Да, скажи кто утром – не поверил бы», – подумал доктор, подходя к ожидающему его экипажу.
Квадроцикл при ближайшем рассмотрении оказался близким родственником мотоцикла, но родственником весьма и весьма странным. «Бастард, – вынес свой вердикт травматолог, – от фаэтона».
Собранный в основном из мотоциклетных деталей аппарат по ширине не уступал автомобилю. А вот кабины не было: два сиденья, установленных поперечно в ряд, прикрывал только плексигласовый козырёк, напоминающий переднюю часть кабины самолёта. За сиденьями была мелкоячеистая клетка, служившая, видимо, багажным отделением.
– Добрый день, доктор. Как долетели? – спросил сидевший за рулём квадроцикла улыбающийся красноармеец, снимая с себя наушники.
– Добрый. Нормально. У вас что, и рация есть? – Доктор смотрел на весело блестевшую под лучами солнца антенну.
– Конечно. Куда в современной войне без связи? Сказал, что вижу вас, пусть чайник ставят.
– Вот даже как?
– А вы как думали? Всё по-взрослому. Так что давайте, доктор, берите вон в клетке тулуп, шлем, очки и садитесь. Прокатимся с ветерком.
Прокатились на самом деле с ветерком, точнее, с воем рассекаемого обтекателем ветра и снежным хвостом позади. Гнали они, по словам Коляныча (а именно так представился водитель), со скоростью более чем пятьдесят километров в час.
Оказалось, доктору в каком-то плане повезло: такая резвость квадрика объяснялась мощным движком от английского автомобиля «Форд-Префект». Но начальство решило, что тридцать лошадиных сил – это слишком много для курьерского транспорта, и в ближайшее время квадроцикл попробуют переделать в грузовой. Что из этого получится, Коляныч не знал, но понятно же, что скорость грузовику урежут по самое не балуй. Вот и отрывался Николай напоследок.
Менее пяти минут понадобилось быстроходной «тачанке», чтобы доехать до добротного трёхэтажного здания, которое язык не поворачивался назвать казармой.
Доктор окинул взглядом двор.
– Тихо у вас тут, как в санатории.
– Разве?
Николаю казалось, что всё обстоит с точностью до наоборот. На безлюдном обычно дворе сейчас двумя неравными группами расположились более десятка инструкторов. Примерно столько же человек, наиболее опытные командиры бригады, насколько он знал, были сейчас в здании.
Нездоровая суета комсостава объяснялась просто: наконец-то прилетел Командир, которого ждали ещё вчера, и приказал через два часа собраться всем старшим инструкторам для важного сообщения. Сам же с Барсом заперся у себя в кабинете. Два часа прошло, люди собрались и ждут, а сколько ещё ждать, неизвестно. Впрочем, Командир из себя начальника строить не любит, а значит, обсуждают они что-то на самом деле очень важное. Что именно – поди догадайся. Вот и нервничают товарищи.
– А вот так? – Коляныч надавил на клаксон и не отпускал его секунд пять.
Ду-у-у-у! Неожиданно низкий звук гудка поплыл над землёй, заполняя пространство двора. «Хулиган», – глядя, как предсказуемо взлетают кулаки стоящих во дворе людей, весело подумал доктор.
«Эх, вот сделают лет через пять такой автожир, чтоб можно было квадроцикл на борт взять, да не такой, как у Николая, а побольше, пассажира на четыре. Можно будет за полчаса-час до любого больного в области добраться и при необходимости за столько же в областную больницу доставить. Сколько людей можно будет спасти!»
– А вот и Айболит! – весело скалясь и махая руками собравшимся во дворе, пихнул Спрынова локтем в бок Коляныч.
Юрий Петрович хотел спросить: «Кто?» Но посмотрел на крыльцо, и вопрос отпал. Франтоватый пожилой мужчина в тёмном цивильном костюме смотрелся весьма импозантно. «Ну, здравствуйте, доктор Эмих, здравствуй, Айболит».
Карл Густович оказался милейшим человеком, интересным рассказчиком и весьма хлебосольным хозяином. Вот уже полчаса два доктора пили чай с абрикосовым вареньем и ели вкуснейшие пирожки. Доктор Эмих травил байки и не забывал подливать Юрию Петровичу ароматный чай.
Но вот вопросы, которые он задавал… Светская по форме беседа по содержанию оказалась допросом с пристрастием, а под маской доброго доктора засел матёрый врачара.
– Выходит, голубчик, первую операцию вы в двадцать втором году провели?
– Да какая операция, Карл Густович. Облил нож самогоном и выковырял пулю из предплечья.
– И не побоялись сосуды зацепить? Ведь венозная сеть предплечья достаточно плотная.
– Молодой был, дурной, вот и не побоялся.
– Молодость – это такой недостаток, который с годами проходит, уж поверьте мне, старику.
– Карл Густович, да какой же вы старик?!
– Ах, голубчик, не спорьте. Нате вот лучше прочитайте и подпишите. – Доктор Эмих положил на стол коричневую кожаную папку.
– Что это?
Юрий Петрович догадывался, что в папке, да уж очень ловко милый доктор её достал, так что вопрос буквально сам вырвался, прежде чем Спрынов успел прикусить язык.
– Подписка о неразглашении. Если в двух словах: обо всём, что вы здесь увидите и узнаете, – молчок.
– Ну да, ну да. Понимаю.
Дождавшись, пока Юрий Петрович прочтёт и подпишет, доктор Эмих достал другую, на этот раз самую обычную канцелярскую папку.
– Какое-то время назад в руки нашего разведчика случайно попали бумаги некоего доктора Илизарова. Попали ненадолго, он успел их лишь мельком просмотреть. Так вот, этот доктор предлагал оригинальный метод лечения переломов конечностей. Человек, просматривающий эти бумаги, медицинского образования, разумеется, не имел, но суть метода понял и схемы запомнил. В этой папке, – Эмих придавил картон ладонью, – рисунки, поясняющие суть метода. Всё настолько просто. Этот Илизаров или гений, или дурак.
Юрий с удивлением посмотрел на Карла Густовича.
Эмих чуть кивнул на невысказанный вопрос своего более молодого коллеги.
– Вы поймёте, о чём я говорю, когда откроете папку. Нам хотелось бы услышать мнение хорошего травматолога. Посмотрите, Юрий Петрович, обдумайте всё хорошенько. А я пока папочку отнесу куда следует. Минут через тридцать вернусь.
Оставшись один, доктор Спрынов сразу пододвинул папку к себе, но целую минуту не решался её открыть. Подписки и допуски – это серьёзно, это значит, человек хоть краешком, но прикоснулся к государственной тайне. А вот что дальше? Будет это мимолётным эпизодом, о котором Спрынов и не вспомнит через пару лет, или крутым поворотом судьбы? Всё зависит от содержимого лежащей перед ним невзрачной сероватой папки.
Чтобы понять суть метода доктора Илизарова, действительно много времени не понадобилось. Вернее, всё стало ясно с одного взгляда на лежащий сверху рисунок. Сломанная нога на рисунке выше и ниже перелома была крест-накрест проткнута спицами, которые, в свою очередь, фиксировались оригинальной системой. Спицы, протыкающие кость, выводились на стальное кольцо, обхватывающее ногу, а кольца уже стягивались между собой другими спицами как хомутами.
Бред! Это же живая плоть, а не железо! Это сломал человек ногу, проткнули его аж четыре раза, он и загнулся от сепсиса. Но если всё так очевидно, зачем им я? В чём подвох?
Ага, пенициллин. Точно! Пенициллин! Неужели он настолько эффективен, что они совсем не боятся заражений? Так. Значит, будем считать, что не боятся. Иначе всё бессмысленно, а тут, судя по всему, отнюдь не дураки сидят. И дураки им не нужны, иначе напоили бы чаем, накормили пирожками и отправили восвояси. А тут – нате вам, распишитесь. Значит, будем считать, что первую проверку он прошёл. Значит, он, доктор Спрынов, не дурак. Вот и будет он думать, как умный.
Исключаем сепсис вообще из уравнения: всё, никаких воспалений. И смотрим, что тогда получается. А всё равно же бред! В живого человека железками тыкать! Чушь! Но чушь и бред не аргументы, нужно с научной точки зрения разнести всю эту ахинею.
Первое, дырка в ноге ещё никому на пользу не шла, да и крупный сосуд запросто можно повредить. Хотя аргумент так себе, да и нормальный медик артерии и вены не заденет. Ладно, дальше. Кость придётся сверлить. Значит что? Значит, общий наркоз. Сердечники, почечники, беременные сразу исключаются. Да и остальным при простых переломах наркоз давать плюс четыре сквозные дырки в ноге делать – этак больше навредишь, чем поможешь. Получается, овчинка выделки не стоит? Похоже. Но не совсем то, что нужно. А нужно доказать, что сам метод несостоятелен, что он яйца выеденного не стоит.
Начнём с самого начала. Берём сломанную палку и скрепляем её по принципу этого самого доктора, как его там, Елисарова. Юрий Петрович прервал свои размышления и достал из папки листок. Ну конечно же, Илизаров. Похоже, из евреев. Интересно, кто он? Эмигрант, троцкист или кто-то ещё? Впрочем, какое это имеет значение? Может быть, никакого доктора Илизарова и нет, а идея (Спрынов не смог сдержать усмешки) принадлежит самому Айболиту.
Ладно, вернёмся к нашим баранам, то есть палкам. Берём мы, значит, её, протыкаем спицами и фиксируем. И что? Хм, на первый взгляд, будет держаться. Держаться… держаться… Всё равно бред! Просто я что-то упускаю.
Спрынов вскочил из-за стола и нервно заходил по комнате. В уме он так и этак протыкал конечности пациентов, которые прошли через его руки за годы практики. Потом схватил лист бумаги и начал сам чертить схемы переломов, обильно сажая кляксы. Не выдержал, резко встал, чуть не опрокинув стул, и вновь начал нарезать круги вокруг обеденного стола.
Чёртов Айболит! Не доктор, а инквизитор какой-то! Что за методы такие бесчеловечные?! Ясно, почему тут все в форме: солдатиков не жалко. Не на того напали! Хотят моё мнение?! Я им выскажу своё мнение! Всё выскажу! Да от этого лечения только гангрены дождёшься!
«Контра!» Спрынов резко сжал кулак с невесть как оказавшимся в нём пирожком – вишнёвая начинка кровавым гейзером выстрелила вверх. Но доктор уже подскочил к секретеру, охваченный новой идеей. Набрав карандашей, он вернулся к столу и попытался, используя пирожки, создать объёмную модель аппарата Илизарова. И если протыкать пирожки карандашами получалось вполне сносно, то вот зафиксировать импровизированные спицы было нечем.
Зато спустя шесть растерзанных пирожков, пару сотен нецензурных выражений и один сломанный карандаш Юрий Петрович смог наконец-то успокоиться. И хотя сама идея не перестала казаться глупой, Юрий Петрович должен был признать, что не всё так просто, и с наскока тут разобраться не получится.
А что если попробовать зайти с другого конца: доказать, что этот метод имеет право на внедрение? Итак, похоже, что кость таким методом фиксируется. Хотя нужно пробовать, пирожки всё-таки не лучший заменитель человеческих конечностей. В чём спицы лучше гипса? В том, что, затягивая хомуты, мы плотно прижимаем сломанные края кости. Будут ли они от этого быстрее срастаться?
Доктор опять вскочил, стараясь уцепиться за проскользнувшую где-то по краю сознания мысль. Заметался по комнате, размахивая руками, и, чтобы чем-то их занять, схватил карандаш, а потом по очереди нанизал на него два многострадальных пирожка. Замер на одной ноге и, боясь спугнуть пойманную за самый кончик хвоста мысль, медленно перевёл взгляд на поверженные хлебобулочные изделия с начинкой.
Так, спокойно, спокойно, по порядочку. При глубоких рассечениях рану зашивают? Конечно! А для чего? Во-первых, чтобы не попала инфекция. Во-вторых, стянутые ткани – хоть мышцы, хоть кожа – быстрее срастаются. Правильно. А кость? А кость не кожа, шёлком не зашить. А стальными спицами? Вот! Вот оно! Выходит, вся эта конструкция, по сути, один большой стежок? Очень похоже, что да. Тогда ставим вопрос ребром: целесообразно ли подвергать больного наркозу и резать ему ногу ради того, чтоб кость быстрее срослась?
А вот тут нужно очень хорошо подумать. И похоже, именно тут им и понадобился опыт хорошего травматолога.
Спрынов вспомнил одного из своих пациентов, Архипова. Тот работал помощником машиниста, но травму получил, свалившись с моста на проплывающую под ним баржу. В итоге – открытый многооскольчатый перелом голени, остеомиелит, свищи, гной, морфий и ампутация, чтобы остановить начавшуюся гангрену. Допустим, с воспалением справится пенициллин. А что будет, если осколки поставить на место и прижать с двух сторон обломками кости, скреплённой по методу Илизарова? Пожалуй, тогда и воспаление было бы не таким сильным, и даже можно было бы рассчитывать на полное выздоровление без потери работоспособности.
Юрий Петрович почувствовал голод и как-то внезапно успокоился. Нужно пробовать, обязательно нужно попробовать. Сначала просто удостовериться, что такая конструкция надёжно фиксирует кость, а потом расспросить Карла Густовича о пенициллине. Хотя можно, наверное, и наоборот. Потом, если всё будет нормально (а сейчас он был уверен, что будет), клинические испытания. И вот тут надо очень постараться, чтобы выбрали их «Вторую Советскую» больницу, иначе главврач ему не простит.
А какие ещё могут быть варианты? Самый плохой – заберёт Москва или Питер. Тогда: «Спасибо, Юрий Петрович, вы нам очень помогли, а теперь валите вы, голубчик, домой». Вариант получше, если тему заберёт доктор Эмих в свой секретный госпиталь: тогда я останусь в качестве узкопрофильного специалиста. Тут многое будет зависеть от полученного результата и от самого Карла Густовича, но на кандидатскую рассчитывать можно, а то и на докторскую, если чутье меня не подводит.
Доктор на миг задержал мысль, собираясь с духом. Ведь всё это не идёт ни в какое сравнение с тем, какие двери откроют эти отмычки Илизарова, да ещё вкупе с пенициллином, если исследования будут проходить в его отделении и под его руководством!
Юрий Петрович налил в фарфоровую, расписанную золотом чашку остывший чай и снял с карандаша верхний пирожок. Теперь он был готов продолжить беседу с доктором Эмихом.
Правда, разговор с доктором Эмихом вышел совсем не таким, как предполагал Спрынов. Готовый всеми правдами и неправдами добиваться права на проведение клинических испытаний у себя в больнице, Юрий Петрович внезапно понял, что воевать-то и не с кем: московские врачи про метод Илизарова ещё не знают. Да и сам Карл Густович узнал буквально несколько дней назад, но он совершенно не горит желанием заниматься ещё и этим, так как своих дел по горло. А вот проверить, как аппарат фиксирует кости, он поможет. Вернее даже не так – он отвезёт Юрия Петровича туда, где ему этот аппарат и сделают.
И вот не прошло и двух часов с того момента, как доктор Спрынов познакомился с доктором Эмихом, а они уже сорвались из уютного кабинета и вместе мчатся неведомо куда, на сей раз на переделанном под карету скорой помощи грузовике. Юрий Петрович не мог не отметить, что внутри автомобиль намного лучше приспособлен для перевозки больных, чем любой другой из тех, что встречались ему раньше.
И только собрался расспросить Карла Густовича, где делают такие интересные автомобили скорой помощи, как они приехали. Всё-таки расстояния внутри базы, весьма приличные для пешего передвижения, автотранспорт преодолевал достаточно быстро.
– Мать моя! Что это, Карл Густович?!
– Что, впечатляет?
Айболит остановился около травматолога, который, в свою очередь, задрав голову, рассматривал рисунок на торце ангара, к которому они подъехали.
– Очень! Это робот?
– Не совсем. Насколько я помню, там внутри пилот сидит.
– Грандиозно, просто грандиозно! Карл Густович, я, конечно, понимаю, что это фантастика, но, может, вы знаете какие-то детали этого… хм… механизма? Весьма, знаете ли, прелюбопытно.
– Что, Юрий Петрович, зацепило? Всех цепляет. Но подробную информацию, думаю, вам дадут те, кто спицы нам будет делать. Там уж, поверьте, всё подробно вам распишут.
Эмих сделал шаг вперёд и приглашающе открыл калитку в воротах ангара.
– Вперёд, мой друг. Вперёд.
Переступив высокий порог, Спрынов с удивлением увидел пару грузовиков и танки. А также группу бойцов, которые, бросив ремонтировать свой грузовик, уставились на них.
«Охренеть. Что же это за госпиталь такой секретный? И самолёты у них есть, которые не самолёты, и мотоциклы, которые квадро, а теперь ещё и танки! Правда, нормальный танк один, а два какие-то мелкие, но всё равно танки же», – успел подумать доктор, пока к ним приближался боец, судя по всему, являющийся тут главным.
– Карл Густович, здравствуйте! Неожиданно! По какой надобности к нам?
– Добрый день, Александр. Вы сегодня за старшего?
– Ага. Но, может, вместо Александр лучше Тор? Сократили, гаврики, позывной и радуются, – весело кивнул наставник в сторону гавриков.
– Тор? Ну, Тор – это прекрасно, Тор – это совсем другое дело. А вот называть человека каким-то Трактором – это, знаете ли, мне воспитание не позволяет. А на Тора я согласен.
– Так что же привело всеми нами глубокоуважаемого доктора в нашу скромную обитель металла и дизтоплива?
От природы умному и весьма начитанному Тору всегда импонировала несколько старомодная манера речи доктора Эмиха. Только вот доктор, стесняясь называть кого бы то ни было Трактором, сводил общение с инструктором к необходимому минимуму.
– Привёл приказ нашего с вами Командира. Вот знакомьтесь, это товарищ Тор, а это Юрий Петрович, замечательный травматолог. Позывной на время пребывания у нас ему придумал человек незаурядной фантазии.
– Да? И что за позывной?
– Спрын.
– Дайте угадаю. А фамилия у вас Спрынов или Спрынин?
– Товарищ Тор, не положено вам её знать! – строго посмотрел Айболит на Тора и не смог сдержать улыбки.
Юрий Петрович непонимающе переводил взгляд на веселящихся доктора и военного: взрослые вроде люди.
– Узнаю Скалу. Зато мимо него без инструктажа и мышь не просочится. «Не учите меня, молодой человек, мне сам товарищ Дзержинский доверял», – явно кого-то пародируя, высоким тенором проговорил Тор.
– Совершенно с вами согласен, дубовой прочности человечище, – вроде как похвалил неизвестного Юрию Петровичу Скалу доктор Эмих.
– Скала, одним словом. Но Юрий Петрович, увы, был лишён возможности познакомиться с Казимиром Юлиановичем лично.
– Вот как. А почему?
– После успеха с пенициллином, к которому, как вы знаете, я был некоторым образом причастен, для моих коллег режим посещения значительно упростили. Да и пробудет товарищ Спрын здесь, скорее всего, недолго. Правда, длительность его пребывания напрямую зависит от ваших мастеров.
– Даже так? Вы меня заинтриговали, Карл Густович.
Доктор Эмих по привычке чуть не назвал инструктора голубчиком, но смутился и закашлял, чтобы скрыть свою оплошность.
– Тор, скажите, а ваши курсанты, – кивок в сторону разобранной полуторки, – отчего-то замедлились, или мне просто показалось?
Тор оглянулся на курсантов. Всё отделение старательно делало вид, что разговор их совершенно не интересует, а сгрудились они все вокруг подвешенной на цепях кабины совершенно случайно. Впрочем, кабина хоть и находилась на несколько метров ближе к разговаривающему с докторами Тору, но вряд ли позволяла расслышать что-то, кроме отдельных слов.
Тем не менее доктор Эмих был абсолютно прав: незачем товарищам курсантам засорять свои мозги проблемами, совершенно их не касающимися.
– Так, может, на кухню пройдём? У нас и каша гречневая с мясом, и компот есть.
– Заманчиво, но мы только из-за стола. Да и хотелось бы кое-какие бумаги показать, не уверен, что удобно там будет.
– Ясно. А вон на том верстаке нормально будет? – Тор мотнул головой в сторону полуразобранного автомобиля.
– Так-то да, но они ведь этот грузовик, как я понимаю, ремонтируют?
– А мы не тронем их грузовик, – улыбнулся Тор. – Гоги!
– Да, дорогой? Сейчас подойду.
Помощник Тора перестал копаться в шкафчике и, вытирая на ходу руки какой-то серой тряпкой, направился к беседующей троице.
– Добрый день, Карл Густович. Надеюсь, никто не заболел у нас?
– Здравствуйте, Гоги. Да нет, все здоровы. А как ваш палец?
– Ай, я уже забыл про него. Разве это рана для мужчины? Чуть-чуть совсем, немножко, ударился.
– Хорошо если так, но если что – сразу ко мне. Прилетело вам хорошо, чудом без перелома обошлось. А вот, кстати, мой коллега, Юрий Петрович. Между прочим, как раз травматолог.
Техник протянул руку, и Спрынов заметил, что вся правая сторона мизинца заклеена пластырем.
– Георгий Николадзе, техник. Но лучше зовите Гоги, так привычней.
– Юрий Петрович. Но раз уж у всех тут прозвища, зовите Спрын. И давайте на «ты» перейдём. – Доктор пожал протянутую руку, стараясь не давить на травмированный палец.
– Конечно, дорогой! Надолго в гости к нам?
Тор вернул разговор в деловое русло:
– Так, Гоги, веди парней на кухню, пусть подкрепятся.
– А не рановато?
– Не, в самый раз.
Гоги внимательно посмотрел на обоих докторов.
– А мне как? С ними посидеть или вернуться?
Теперь Тор посмотрел на Айболита.
– Кхм, думаю, лучше вернуться. Дело у нас, можно сказать, техническое.
Отправив курсантов питаться, Тор с докторами расположились у верстака, сдвинув в сторону тетрадь с записями Зуся.
– Итак, слушаю вас, Карл Густович.
Доктор Эмих положил на верстак кожаную папку с набросками, но, как и в случае со Спрыновым, не спешил отдавать её, мастерски держа паузу.
– Командир…
Карл Густович опять замолчал. И Спрынову показалось, что это молчание сказало улыбчивому инструктору очень многое. Тор подтянулся и сразу стал жёстче лицом.
– Командир считает, что в этой папке описано устройство, которое очень поможет при лечении переломов. Мы с доктором обсудили и пришли к выводу, что это вполне вероятно. Но, конечно же, нужно провести множество исследований. И для начала нужно это самое устройство собрать. – Папка мягко скользнула по верстаку.
А ведь этот парень уже всё решил для себя. Как же, начальство одобрило. А у этого Командира (последнее слово Юрий Петрович мысленно выделил интонацией) есть медицинское образование? Он хоть что-то в переломах соображает?
С другой стороны, приди к нему в отделение нарком здравоохранения и главврач – кого слушать, если разное начнут говорить? То-то же. Может, их командир – тот ещё самодур: скажет этот техник что-то не так и пинком под зад куда-нибудь в Сибирь улетит служить. Хотя нет, под началом самодуров такие открытия, чтоб «сталинка» светила, не совершают. Да и вообще, тут сплошные секреты, такое партия дураку не доверит.
– В общем, сделать-то это не сложно, и совершенно точно могу сказать: кость такой конструкцией зафиксируется. А какой толщины штыри нужны?
Оказалось, пока доктор Спрынов размышлял, Тор уже просмотрел рисунки и даже успел сделать заключение.
– Проверять всё равно надо. А толщины я, признаться, не знаю. Нужно пробовать от пяти миллиметров и тоньше.
– Карл Густович, а вам обязательно кольцо вокруг ноги или пока можно квадратом сделать? Если квадратом, то за пару часов мы бы всё собрали: есть у нас пруток пятимиллиметровый.
– Думаю, что можно и квадратом. Пока да, можно. А вы как считаете, Юрий Петрович?
– Согласен, на данном этапе конфигурация внешнего… э-э-э… крепления не столь важна.
Тор с интересом рассматривал один из рисунков и даже перевернул его вверх ногами.
– А кость вы электродрелью будете сверлить?
Доктора переглянулись.
– Знаете, Юрий Петрович, я, признаться, никогда живого человека не сверлил. Да и мёртвого только в далёкой студенческой юности приходилось.
– Значит, мы с вами в равном положении, Карл Густович.
– М-да, и что делать? Ни прозекторской, ни морга у нас нет.
– Товарищи доктора, а свиная нога или коровья вам не подойдёт на первый раз?
– Да нам, наверное, на первый раз и деревяшка бы подошла. Я этой вашей электрической дрели и в руках не держал. А так да, свиная нога – вполне. А где мы возьмём и то, и другое? – поинтересовался Спрынов.
– Дрель и доски у нас туточки. А насчёт костей сейчас позвоним нашему шеф-повару и узнаем.
– У вас есть шеф-повар?
– Да это мы так нашу заведующую столовой называем, Юрий Петрович. Кстати, именно она печёт те замечательные пирожки, которые вам так понравились.
– Да, пирожки изумительные, Карл Густович. За такие пирожки орден давать нужно!
– Согласен, талант у человека. И это вы ещё её борщ украинский с чесноком и салом не пробовали.
Так, обсуждая всякие кулинарные вкусности, они дошли до телефонного аппарата, который располагался на крохотном столике в центре ангара.
Пока Тор по телефону договаривался с кем-то непонятливым, требуя свиную и говяжью ногу, а лучше две и обе сразу, Юрий Петрович рассматривал маленький танк, стоящий рядом.
– Скажите, товарищ, а что это за танк?
Немолодой уже боец в засаленном военном комбинезоне без знаков отличия прекратил что-то отвинчивать и посмотрел на доктора Спрынова.
– Здравствуйте, товарищ. День добрый, Карл Густович.
Доктор Эмих, знакомый с местными порядками и лёгкой паранойей всего постоянного состава базы, поспешил представить своего коллегу:
– Это Юрий Петрович Спрынов, мой коллега, замечательный врач, травматолог. Мне бы тоже хотелось узнать, что это за танк вы тут ремонтируете. Если можно, конечно.
– Иван.
Здороваясь, Иван успел посмотреть на Тора и, получив в ответ на невысказанный вопрос лёгкий кивок, заулыбался.
– Так это не танк, а танкетка Т-27. Мелочь пузатая. Хотим мы на неё, вишь, пушку «сорокапятку» приспособить, а то один пулемётик – несерьёзно очень. А вы, доктор, к нам по какой надобности?
– Да тоже хотим одну штуку попробовать сделать, чтобы переломы быстрее срастались.
– Доброе дело! Я вот по молодости-то шебутной был, как-то огрёб хворостиной-то, токо и успел, что руку подставить. А она, рука-то, возьми и хрясь – лопни. Срослася-то хорошо, фельшер сказывал, а в непогоду всё одно крутит, будь она неладна.
Для достоверности своих слов Иван сунул под нос Юрию Петровичу кулак, вероятно, полагая, что у доктора в глазах есть рентген.
– А вот года как три назад…
Но что случилось с Иваном года как три назад, Юрий Петрович так и не узнал: практически одновременно Тор закончил разговаривать по телефону, а подошедший Гоги доложил, что курсанты за обе щёки уплетают гречку с наказом сидеть и отдыхать, пока не позовут.
– Кости сейчас будут. Пойдёмте, товарищи, дрель осваивать. Пойдём, Гоги, сейчас всё расскажу.

Пирожки и рыба по-анжуйски

Разумеется, первым не выдержал Братуха. Стоило технику Гоги выйти, как он, положив ложку и откинувшись к стене, тоном прокурора СССР заявил:
– Нет, вы поняли?! Они нас выставили!
– И чё? – неожиданно Егору ответил не Белов, а не отличающийся разговорчивостью Кондрат.
– Как «и чё»?!
– Точно, Братка, мы разве шпионы?! – поддержал Егора Зусь.
– Ай, какие шпионы?! Что ты говоришь?! – аж подскочил Айбек.
– А что не так? Правильно Братуха говорит…
– Заткнись, Егор! – перебил Братуху, не дав договорить, Марат. – Думайте башкой, какими словами кидаетесь.
Постепенно повышая голос, перебивая и не слушая друг друга, заговорили все разом.
– Да я…
– Да ты…
Минут через пять почти всё отделение, забыв про еду, повскакало с лавок и с удовольствием орало, не сильно задумываясь о смысле.
Хрясь! Не пожалев винтовки, Иван с грохотом положил своё оружие на стол.
– А хорошо, что у нас «светки», а не «мосинки» табельными. Да, парни? И покороче, и полегче. И что занятие сейчас у Тора, тоже повезло: будь на его месте Макей или Ян, нарезали бы сейчас круги вокруг этого амбара. А так – лепота. Сейчас пирожков с компотом поем и покемарю. Может, до вечера забудут про нас.
Жуков обвёл взглядом своих товарищей.
– А вы орите, орите. Повыгоняют вас к хренам, как тех, что с плаца в первый день жрать убежали, – мне больше пирожков достанется.
Неизвестно, что сильнее подействовало на бойцов 5-го отделения: то ли возможность вылететь с курсов, то ли осознание того факта, что они бездарно тратят столь драгоценное время, которое можно использовать, например, на сон. Но скорее всего, самой непереносимой для курсантов стала мысль, что Иван захапает все их пирожки. Замолчали все и сразу.
Пирожки Александры Сергеевны в условиях замкнутого пространства и равного распределения ресурсов стали чем-то вроде священного символа. Поэтому в глазах курсантов отдать свою выпечку кому-то другому было поступком, сравнимым со святотатством. А кроме того, они были ещё и очень вкусные. Жаренное на масле воздушное тесто и вкуснейшая начинка нравились всем без исключения – от Барса и до последнего кухонного работника.
Сладкие пирожки, с яблоками и морковкой, или обычные, с картошкой и капустой, хоть и жарились в достаточно больших количествах, но полностью спрос не удовлетворяли. К тому же единолично решающая, кому и сколько выпечки перепадёт, Александра Сергеевна обоснованно считала, что по-честному – это не значит поровну. Как у всякой уважающей себя поварихи, у неё были свои любимчики.

Младшая дочка купца второй гильдии Сергея Ивановича Шестакова, родившаяся в последний год XIX века, воспитана была в любви и строгости. Увы, это не спасло её от потрясений начала века следующего. Лихоманка революции, а затем и гражданской войны поломала не одну, и даже не сотню тысяч судеб. Не обошла она стороной и купеческую дочь, отмерив ей полной мерой. Судьба её сложилась настолько же трагично, насколько и обычно для одинокой женщины, оказавшейся на переломе эпох.
Появилась повариха в отдельном, тогда ещё диверсионном батальоне, благодаря Пласту. В конце мая 1940 года Командиру по секрету сообщили, что планируемое развёртывание его батальона в бригаду стало делом решённым. Тогда встал вопрос о том, что подразделению нужен классный повар, готовый безвылазно жить в лесной глухомани. И Степан Ерофеевич вспомнил про повариху одной из столовых Петрозаводска, с которой судьба свела его года два назад.
Это гора с горой не сходятся, а люди запросто. Однажды ночью Пласта, которого на тот момент называли Ерофеич или уважительно – Наш Егерь, разбудил звук автомобильного гудка под окнами. Учитывая, что окрест на многие километры не было человеческого жилья, а колея не доходила до заимки несколько сот метров, Пласт вылетел во двор босиком и в исподнем, но с заряженной винтовкой в руках.
Минут через тридцать, когда Пласт, качественно всех обматерив, отвёл душу, а главное, убрал винтовку, набольшие люди Петрозаводска рассказали ему о своей беде. К ним ехал ревизор из самой Москвы. Причём ревизор этот, по сообщению добрых людей, был просто зверь лютый, которому посадить человека – как другому высморкаться. Но… Те же добрые люди подсказали, что есть у ревизора слабость. Есть! Как не быть? Все мы, люди-человеки, не без греха. Любил ревизор блюда из рыбы.
– Так за чем дело стало, везите. Мировую уху забацаем, да и коптильня не простаивает, – разглядывая грузовик-молоковоз на своём дворе, предложил Пласт, пребывая в некотором очумении от стоящей перед глазами картины.
Как они умудрились пропихнуть машину до его дома, становилось понятно, стоило лишь взглянуть на чуть дальше стоящий второй грузовик, вокруг которого кучковались измазанные землёй люди с лопатами. Судя по одежде и смутно знакомым лицам, – чиновники рангом пониже, те, что, так сказать, всегда на подхвате.
«Эк их припекло-то, – представляя, как эти товарищи, многие из которых тяжелее стакана ничего в руках не держали, работают лопатами, рассмеялся Степан Ерофеевич и потянулся, прогоняя остатки сна. – М-да, благодать! Но молоко-то мне зачем?»
Оказалось, ревизора на мякине, то есть на ухе, не проведёшь.
– Это мы с тобой, Сцапан, лапти. Нам ухи дай, водочки налей – и хорошо. А там… У-у-у… – Балта Пивоев, один из замов самого Петра Васильевича Солякова, председателя Совнаркома КАССР, закатил глаза. – Ему, говорят, из лучших ресцаранов рыбу готовят, и то нос воротит, выбрасывает. Уважает рыбу по разным заморским рецептам, да шоб раньше такой не пробовал. И само собой, шоб рыба свежайшая, лучше всего вообще ещё живой в котёл или на сковороду шоб попадала. А ты – «уха», лапоть.
– Да где ж вы возьмёте такую рыбу?
– Эт ты не волнуйся. Есть в тресце сцоловых кудесница одна, готовит… – Валта опять закатил глаза, но на этот раз его хитрая карельская физиономия выразила совсем другие эмоции, – пальчики по локоть откусишь!
– А от меня чего надо-то?
– Так рыбу же! Петро за стерлядью отправили, Липеева за форелью, а меня к тебе за хариусом. Вон в машину воды нальём и довезём до города живой. Сегодня полдня систерну от молока отмывали.
– Это она сейчас пустая, выходит?
– Ну да, из озера воды наберём.
– Это вряд ли. Совсем ты, Валта, городской стал, забыл, что на болотах живём. Не подъедешь ты к воде, тем более ночью. Или вам не срочно?
– Как не срочно! – Товарищ Пивоев аж подскочил с завалинки и рубанул себя ладонью по горлу. – Вот так срочно!
– Садись, чего вскочил-то. Придумаем что-нибудь. А насчёт рыбы – выручу, не волнуйся: есть у меня озерцо заветное.
Валта сел, затянулся импортной сигаретой и медленно выпустил непривычный по аромату дым.
– Комары тут – просто звери.
– Я и говорю, городской.
– А вёдра у тебя есть?
И егерь, и замнаркома посмотрели на курящих в отдалении чиновников.
– Есть, тяжёлые только.
– Ничего.

В результате ночного аврала или даже, можно сказать, трудового подвига, уже к одиннадцати часам утра хариус, отловленный в товарных количествах (ну не пропадать же ему в озере, когда в Петрозаводске его так ждут) был погружён в цистерну, заполненную водой, и отправлен в сторону города.
Кавалькада сопровождающих молоковозку автомобилей внушала если не страх, то трепет. Возглавлял колонну чёрный «Паккард-120», везущий товарища Пивоева. Замнаркома на всякий случай прихватил с собой и Степана Ерофеевича, обещая накормить его рыбными блюдами, каких он в жизни не пробовал. Далее ехали две «эмки» с начальством калибром поменьше. В середине колонны везли хариуса, а замыкали процессию ЗИС-5 и полуторка с мокрыми и изгвазданными «рядовыми» бюрократами.
По приезде Пивоев, не зная, что делать с Щербиным, предложил тому побыть на кухне, где Степан Ерофеевич впервые и увидел Александру Сергеевну Некрасову. Обычная женщина с уставшим лицом и излишне дёрганая, к тому же постоянно оглядывающаяся на дверь.
Причина такого её поведения вскоре выяснилась. Не успел Щербин, не привыкший сидеть без дела, очистить с пяток рыбин, как на кухню с аристократической важностью вошёл «начальничек». Видный, холёный мужчина лет сорока – сорока пяти, чуть полноватый, в хорошем костюме, с тяжёлым подбородком и крупным носом, надушенный одеколоном по самое не хочу. Пласту он не понравился сразу. Штабная штафирка, из тех, кто своему маникюру уделяет больше внимания, чем вверенному подразделению.
Разумеется, Штафирик сразу кинулся доказывать всем, что именно он тут самый большой начальник. Сунул свой нос в каждую кастрюлю и сковороду, не забывая голосить, что косорукие идиоты делают всё неправильно. Никого не стесняясь, обматерил двух кухарок-помощниц за неряшливый вид и с нескрываемым удовольствием дал «леща» не вовремя заскочившему на кухню пареньку.
Повариха при нём замкнулась окончательно и старалась смотреть только в пол. «Интересно, как они с таким начальством ещё что-то вкусное готовить умудряются, – подумал Пласт, не отрываясь от чистки хариуса, – Валту надо спросить, чего они терпят этого щёголя».
Разумеется, Пётр Никанорович Сокур, а именно так звали вошедшего, не смог обойти вниманием и какого-то мужичка в неброской одежде, сидевшего в углу кухни перед ведром рыбы. Следя краем глаза, какое впечатление производит на нового кухонного работника его пламенная принципиальная речь, он с разочарованием отметил, что этот работник как-то совсем непочтительно его не боится. Как будто перед ним пустое место, а не сам заведующий столовой сейчас распинается, не жалея своего времени и голосовых связок.
Но подойти, глядя, как ловко мужик орудует ножом, не решался, пока на беду Петра Никаноровича одна из работниц не дала мужичку тёрку. Разумеется, чистить рыбу тёркой проще, и работник, ополоснув предварительно нож в ведре и обтерев полотенцем, убрал его в ножны, куда-то под длинный тёмный свитер грубой вязки.
В три скачка преодолев разделяющее их расстояние, заведующий навис над Пластом:
– Ты как рыбу чистишь, бестолочь?! Это же хариус, а не плотва! Ты знаешь, сколько он стоит, дурья твоя башка?!
Сокур наклонился и достал из таза жирную килограммовую тушку хариуса.
– Ты видишь, что ты сделал, жопорукий?!
– Не нравится – сам чисть, а мы посмотрим, жопорукий ты или головожопый.
Смысл сказанных спокойным тоном слов даже не сразу дошёл до заведующего. Разумеется, начальство ещё и не так выражалось, оценивая его умственные способности и моральные качества, но то начальство. А тут на кухне его столовой!.. Тут-то он начальник! Мозг отказывался понимать.
– Что?.. Что ты сказал?!
– Говорю, сам ты дурак, а я…
Тут уж мозг воспринял всё как надо. Холоп посмел перечить! Бунт! В группу мышц локтевого сустава был послан пакет команд, и рука с зажатой в кулаке рыбой начала распрямляться в локте с тем расчётом, чтобы в конечной точке траектории хариус соприкоснулся с лицом возмутителя спокойствия.
Только вот мозг Степана Ерофеевича был намного лучше натренирован принимать решения именно в таких стрессовых, скоротечных ситуациях. И мышцы не один год учились максимально быстро реагировать на определённые сигналы нервной системы.
Со стороны смотрящих во все глаза кухонных работников всё произошло в один миг. Только «любимый» начальник стал поднимать руку, чтобы ткнуть их добровольному помощнику хариусом в лицо (сравнительно безобидное чудачество, которое многие испытали на себе), как тот сам ткнул Петра Никаноровича ребром тёрки в шею.
Не вставая с табурета, Пласт посмотрел на замерших работников. Увидел повёрнутые к нему лица и застывшую на них смесь ужаса, восторга и, пожалуй, злорадства. Вздохнул.
– Убил? – с какой-то странной интонацией спросила повариха.
– Да нет, очухается. Горазд он у вас орать, вот и притомился.
– Спасибо.
И опять почудилось Степану Тимофеевичу, что благодарит она не за то, что жизнь сохранил, а за то, что чуть не убил. Хотя чего странного-то, видно же, что дерьмо, а не человек.
– А сколько он так пролежит в беспамятстве? – опять спросила повариха.
– Да не волнуйтесь, бабоньки, через полчасика оклемается.
– Да чтоб он издох, ирод, век бы его не видеть, паскудину, – вступила в разговор дородная тётка, которая до этого передала Пласту тёрку.
– Хм… Ну, девоньки, век я вам не обещаю, но, думаю, сегодня он вам больше мешать не будет.
– Опять ударишь?
– Зачем? Просто попрошу. Начальничек у вас – человек тонкой душевной организации. Думаю, он мне не откажет.
– Дядька Степан, а как ты его ловко-то тёркой. – Молодой парень, чистивший до этого грибы, выглянул из-за крупной кухарки. – А я и не знал, что тёркой драться можно…
– А чего ж нельзя-то? Умеючи вот и рыбой можно.
– А вы умеете, да? Вы красный командир, да?
– Так, Яков, хорош языком молоть! Почистил грибы? Обжаривай и сметаны не жалей!
– Глаш, давай форель сделаем по-анжуйски с нашим соусом и котлетки.
– А давай, Шур. Пусть этот гусь московский пальцы пооткусывает! Так, Нюрка, вот тебе фарш. Шур, третьей рыбой хариус?
– Не, у нас там минога есть, её берите.
– Яков, слышал? Как грибы обжаришь, тащи её сюды.
– Ой! – всплеснула руками Глаша. – Степан (уж извините, не знаю, как по батюшке), вы, наверное, есть хотите?
– Ерофеевич. Но лучше так и зовите – Степан. А кормить не надо, не голодный я.
– Да как не голодный, вы же с утра тут не емши, я видела!
– Ничего страшного, у меня и хлеб есть, и сало.
– Степан Ерофеевич, яишенку, а? Я мигом.
– Ох, Глаша, опасная ты женщина. Ну давай. Подкрепиться никогда не помешает.
Огромная сковородка с глазуньей, жаренной на сале, ещё шкварчащей, с позолоченными колечками лука, и помидорный салатик с кубиками брынзы возникли как по волшебству. А всё это великолепие завершала большая кружка кваса и краюха свежего хлеба.
Уплетая яичницу, Пласт изумился, как разительно изменилась обстановка на кухне: люди заработали споро, с огоньком и даже с улыбками на лицах. Быстро и с удовольствием справившись с угощением, Щербин привалился к стене.
– Ох, девоньки, вот накормили, встать не могу. Ох, дай вам бог здоровья.
– И вам на здоровье, Степан Ерофеевич!
Опровергая свои же слова, Пласт встал и повёл плечами.
– Вот теперь и поговорить можно. Шура, есть у вас место, где я с этим гавриком смогу с глазу на глаз поговорить?
Место нашлось в кладовке, где уже стояло несколько бочек с рыбой. После сытного обеда Пласту захотелось сделать что-то доброе, хорошее. К тому же на полке стояла пустая консервная банка из-под кефали. В неё он и зачерпнул воды из бочки, а затем медленно начал лить на голову заведующего.
Секунд через двадцать тот открыл глаза и уставился на Щербина. Какое-то время оба молча смотрели друг на друга, а потом Сокур начал отползать. Вернее, попытался, но упёрся головой в одну из бочек.
– Очухался, вошь. – Пласт ласково потрепал заведующего по щеке. – А давай я тебя тут и утоплю, крысёныш?
Степан Ерофеевич зачерпнул в горсть воды и плеснул в лицо вытаращившего глаза Сокура.
– Не надо! – Пётр Никанорович, привыкший с ходу угадывать настроение начальства, понял, что этот страшный человек вполне способен привести свою угрозу в исполнение.
– Тогда быстро встал и исчез с глаз моих долой. Увижу тебя сегодня ещё раз – прибью.
Два раза повторять не пришлось: Сокур ломанулся из кладовки, как молодой кабанчик во время гона.
Примерно через час выяснилось, что у этого кабанчика хватило то ли храбрости, то ли глупости пожаловаться на Щербина управляющему треста столовых города, пришедшему узнать, как продвигается готовка.
Степан Ерофеевич спокойно помогал Якову чистить овощи, когда дверь на кухню резко распахнулась, и на пороге появился Варлам Михайлович Потапов. Полностью соответствуя и отчеству, и фамилии, внешне он был похож на слегка облагороженного медведя.
Застыв на пороге, управляющий начал оглядывать помещение, пока его взгляд не наткнулся на Щербина.
– О, здорово, Степан! А ты чего тут? – заговорил управляющий сочным басом, под стать фигуре.
– Так я рыбу привёз.
– A-а. От тебя, значит, хариус? Знатный рыбец. Степан, как тебе не стыдно-то, а? Такую рыбалку от всех прятал. От всех ладно, но от меня! Степан, как так-то?
– А не мог, Варлам, леший не велел.
Варлам Михалыч крякнул и задумался. Товарищ Потапов, коммунист и ответственный работник советского общепита, конечно, во всяких леших и другие мракобесия не верил. А вот потомственный помор, рыбак и охотник, выходивший на медведя, как встарь, с одной рогатиной, широко известный в узких кругах Ведмедь, в лешего не просто верил, а знал, что идти в лесу наперекор лешему – верная смерть.
– А теперича-то, значит, можно? Покажешь?
– Покажу, отчего ж не показать теперь-то.
– Вот и ладушки, тогда в субботу и жди. Договорились?
– Договорились.
Варлам Михалыч расплылся в улыбке.
– Да, чего я пришёл-то. Тут какой-то чумородный заведующего моего избил. Был тут кто?
– Варлам Михалыч, ты не обижайся, а это я его приголубил.
– Ты?! Зачем?!
– Варлам Михалыч, Христом богом прошу, убери его отсюдова! Ладно он мне в морду рыбой ткнуть пытался, чай, не баре, переживём. Но он ведь готовить мешает! Если его оставить тут, испоганит ведь все блюда, засранец.
– Ясно. Так, кто тут за главного? – Управляющий повернулся к женщинам, с его появлением прекратившим работать.
– Я.
– А зовут тебя как?
– Шура. То есть Александра Сергеевна Некрасова я.
– Скажи мне, Сергеевна, вам заведующий нужен или сами справитесь?
– Сами, Варлам Михайлович, сами, пусть отдыхает!
– Сами так сами. Пойдём, Степан, проводишь меня недалеча.
Выйдя через служебный вход в небольшой дворик, заваленный разным хламом, мужчины остановились.
– Субботник, что ли, устроить, как думаешь?
– Можно. Вон веялка целая почти, у нас в станице у одних такая была.
– Думаешь, починить можно?
– Не знаю. Я ведь, Варлам, всё больше ломать могу.
– Это да, ломать да пугать ты мастак. Заведующий мой от тебя прибежал бледный, глаза выпученые, «убивают» хрипит. Караул.
– Хотел бы убить – убил, а так – проучил просто немного.
– Ха-ха, немного. У него до сих пор, наверное, поджилки трясутся. Уберу я его, пусть сегодня отчёты пишет.
– Варлам, а чего ты его вообще не выгонишь?
– А где я лучше возьму? С дерьмецом, конечно, человек, но с работой справляется. Да и коллектив на него не жалуется. За что снимать-то?
– Смотри, Варлам, дело твоё.
– И это, Степан, что я тебе сказать хотел… Сокур – фамилия в городе известная, братья-зятья. Так-то они на тебя гавкать не посмеют, а вот исподтишка укусить могут, так что ты там посматривай.
– Спасибо, Варлам, учту.
После этого разговора остаток дня прошёл совершенно спокойно, даже, можно сказать, скучно. Все блюда удались, московский гость остался доволен. И даже высказался в том ключе, что скоро наступит коммунизм, и все будут так питаться хоть каждый день, если захотят. А раз в Петрозаводске в простой столовой уже освоили такие вкусные и полезные блюда, то ясно, что правильной дорогой идут ответственные товарищи города, и проверять их – только пустая трата времени.
Уехал обратно Степан Ерофеевич усталый, но довольный, с ворохом свёртков и судками, полными форели по-анжуйски и нежнейших котлеток, сделанных из филе рыбы трёх видов. Потом Пласт всё порывался проведать так вкусно готовящих поварих, узнать, всё ли у них в порядке, но за чередой повседневных забот так и не выбрался в город. А затем Щербин познакомился с Командиром, и стало не до поездок.
Но любой, кто хоть раз отведал форель по-анжуйски, уже не мог забыть её божественный вкус. Не смог и Степан Ерофеевич, вот и вспомнил про Шуру Некрасову при первой же возможности.
Учитывая скорость исполнения различных официальных запросов, Пласт с Командиром решили, что проще будет самим смотаться в Петрозаводск и узнать, как дела у поварихи. К тому же личные связи и особый статус батальона позволили Командиру добиться включения в штат одной единицы авиатранспорта. Опять же, благодаря личным связям удалось получить не одну из модификаций У-2, а престижный и более комфортабельный Я-6, который ещё не представилось случая опробовать в продолжительном перелёте.
Проверка получилась очень качественная. Если считать всё время, начиная с отрыва шасси самолёта от взлётной полосы на базе до посадки в Петрозаводске, то перелёт занял почти двое суток. В общей сложности в воздухе самолёт находился более четырнадцати часов и совершил за это время две посадки – в Москве и Ленинграде.
В Петрозаводск Пласт с Командиром прилетели около семи часов вечера и уже через полтора часа постучались в общую дверь коммуналки, где проживала знакомая Щербина. Там от явно нетрезвого гражданина, открывшего дверь, они и узнали, что гражданка Некрасова, урожденная Шестакова, в настоящий момент отбывает срок за убийство.

Петрозаводский детектив

Утром следующего дня к зданию суда подходили двое военных, невольно притягивая взгляды окружающих. Женщины улыбались приветливо и уважительно, а кто помоложе, даже с изрядной долей кокетства. Мужчины неосознанно втягивали животы и расправляли плечи.
На полшага вперёд шёл, судя по отсутствию петлиц, уже отставной, пожилой энергичный мужчина в начищенных до блеска хромовых сапогах и отглаженной командирской форме, с выражением спокойной уверенности на лице, весомо подкреплённым орденами «Знак Почёта» и Красного Знамени на груди.
Второй военный был значительно моложе и, судя по капитанским шпалам, кадровый. Лицо его было сосредоточенным и, пожалуй, даже злым. Но встречающиеся на пути люди, мазнув по лицу капитана взглядом, сразу акцентировали внимание на его орденах и медалях. А самые любопытные, щурясь, пытались орлиным взором охватить всю россыпь золотисто-рубиновых наград, сверкающих на солнце.
На левой стороне груди горели всеми узнаваемые награды, да такие, что дух захватывало. Один из высших орденов государства, орден Красного Знамени соседствовал с высшей наградой СССР – орденом Ленина. Чуть выше – учреждённая в прошлом году медаль «Золотая Звезда», знак отличия Героя Советского Союза.
Правее Звезды, под самой шпалой, со скромным достоинством занял свое место маленький красный флажок с надписью «Верховный Совет СССР». Строго говоря, нагрудный знак был не наградой, а показателем статуса, говорящим, что перед вами депутат высшего органа государственной власти.
А чуть ниже орденов была ещё одна медаль, судя по всему, иностранная. Голубой круг, в котором золотой всадник с саблей скачет над горами под красным флагом, и, главное, с иностранными надписями вверху и внизу круга. Впрочем, красный флаг однозначно говорил, что медаль всё же пролетарская, а для умеющих читать на латинице слово «HALHINGOL» и вовсе ставило всё на свои места.
Можно с уверенностью сказать, что больше в КАССР людей с таким набором регалий не было.
Практически не останавливаясь, тандем, в котором опыт и личные связи Пласта соединились с целеустремлённостью и официальным статусом Командира, преодолел секретариат и паровым катком наехал на председателя суда.
Разумеется, начальник любой структуры всей душой ненавидит проверки. Не был исключением и Фёдор Иванович У стиков, главный судья не только Петрозаводска, но и всей Карельской АССР. Любителем отдыхать на природе он не был: простреленное в гражданскую плечо не терпело холода и сырости. Потому знал он Степана Ерофеевича весьма опосредованно: пару раз приходилось присутствовать, когда некоторые товарищи рассказывали про свой отдых с банькой, самогоном и рыбалкой.
Поэтому Фёдор Иванович представлял лесника этаким рыхлым субчиком с лакейскими повадками. Люди, сидевшие сейчас в его кабинете, были какими угодно, но только не рыхлыми. Две пары жёстких хищных глаз гипнотизировали не хуже направленных в лицо «трёхлинеек». А рэсэфэсээровское «Красное Знамя», как у самого судьи, гарантировало, что при надобности рука у старого красногвардейца не дрогнет.
Пришедший с ним капитан тем более заставлял отнестись к их простой просьбе со всей серьёзностью и пониманием. Депутат, герой, участник боёв на Халхин-Голе, да и, скорее всего, не только там. К тому же прилетевшие не абы как, а на своём служебном самолёте орденоносцы просили всего лишь прямо сейчас, без бюрократической волокиты, посмотреть в архиве одно дело.
Будь Фёдор Иванович каким-нибудь профессиональным крючкотвором с многолетним стажем, он, скорее всего, отказал бы в такой просьбе. Но участник гражданской, коммунист с 1916 года, перешедший в суд с партийной работы, не мог не пойти навстречу двум близким ему по духу людям.
В итоге председатель ненадолго выделил им каморку, где с трудом уместились дубовый, ещё дореволюционный стол, два грубо сколоченных табурета да подпёртый кирпичом колченогий шкаф, заваленный старыми бумагами. Туда через каких-то полчаса неулыбчивая сотрудница архива и принесла им серую картонку с делом гражданки Некрасовой А. С.
Дождавшись, когда сотрудница выйдет, Командир открыл дело и практически сразу удивлённо присвистнул.
– Чего там?
– Ну и знакомые у вас, Степан Ерофеевич!
– Виктор… – Щербин недовольно посмотрел на Командира, давая понять, что сейчас не время для шуток.
– Пятьдесят восемь – восемь у неё.
– Да ты что!
– А я что? Написано так. Правда, через сорок четвёртую, пункт «в». Итогом, – не выпуская папку из рук, Командир быстро перелистал её в самый конец, – так… вот. Десять лет с конфискацией, Карагандинский ИТЛ.
– Да как же так-то? Пятьдесят восемь – восемь! Это же совершение террористического акта. Давай, Виктор, читай: что там случилось-то?
Командир опять начал листать дело.
– Ерофеич, а ты знал, что у неё дочка есть?
– Нет.
– Некрасова Анна Кирилловна, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения.
– Ясно. Но тем более непонятно теперь.
– Вот, нашёл, результативная часть. Гражданка Некрасова А. С., проживающая по улице Красная, дом… Так, дальше… Двенадцатого марта тысяча девятьсот сорокового года… Так, ага, вот. Тяжкий вред здоровью секретарю партийной организации… городской столовой номер два Сокуру П. Н. Понял, Ерофеич? Секретарю. Вот пятьдесят восьмая и нарисовалась.
– М-да, жалко повариху. Постой, как ты сказал фамилия?
– Сокур П. Н.
– Так это же начальничек её. Гнида. Довёл бабу.
Разделив содержимое папки на две примерно равные части, одну стопочку листов Командир протянул Пласту.
– Давай смотреть. Уверен, что-нибудь да нароем. А то через десять лет, может, у тебя и зубов не останется, чтобы рыбу эту твою анжуйскую есть.
Не прошло и пары минут, как Пласт грохнул кулаком по столу:
– Вот суки.
– Чего там?
– Глянь, кто следователь по делу.
– Секундочку, я тут медсправку изучаю. Так… Ёпт, ещё один. Сокур А. Т. Инициалы не совпадают, значит не брат, не отец, но вряд ли однофамилец. Родственничек, значит. Прекрасно.
– Чего прекрасного-то?
– Как чего? Нельзя родственнику потерпевшего следователем по делу быть. Считай, повод требовать пересмотра дела у нас уже есть. Дремучий ты человек, Степан Ерофеич, как будто в лесу жил.
– Позубоскаль мне тут, позубоскаль, – расплылся в улыбке Пласт. – А чего в справке интересного есть?
– Да написано, что она ему челюсть сломала тупым предметом и два зуба выбила. Я вот думаю: не тянет это на тяжкий вред-то.
– Ясно, зарубочку в голове сделаем и смотрим дальше.
– А по допросам что там?
– Да едрит её в коромысло, со всем соглашается. Да, ударила, да, умышляла. А вот почему ударила, молчит. А следак и не настаивает, то ли знает, то ли ему по одному месту.
Ещё через полчаса Командир оторвался от чтения и передал Щербину листок.
– Смотри-ка, какой интересный документ. И как они его пропустили?
– Как-как, каракули потому что, я вот тоже ни хрена прочесть не могу. Давай своими словами.
– Согласен, почерк у товарища участкового ещё тот. Зато дотошный: время написания протокола вот поставил до минутки.
– И?
– Протокол составлен тринадцатого марта тысяча девятьсот сорокового года в ноль один час девятнадцать минут. Ночи, прошу заметить, – поднял вверх указательный палец Командир.
– Виктор! Хорош выдрюкиваться!
– Выходит, Степан Ерофеевич, тюкнула она его ночью, глубокой ночью, и никак не на работе. Я посмотрел адрес совершения преступления и нисколько не удивился: улица Красная, дом двенадцать, комната двадцать один. То есть по адресу проживания Некрасовой. И да, участковый не поленился, записал орудие преступления – сковорода чугунная.
– Это чего ж получается-то, а?
– Очень похоже, что этот Сокур припёрся к ней домой ночью или поздно вечером. Она его впустила: начальник всё же. Вполне вероятно, нажрался у неё и начал с кулаками лезть или там под юбку, она и не выдержала, отмахнулась сковородкой. Гнида, говоришь?
– Гнида.
– Вот. Надо бы с этим участковым поговорить. Выходит, он первым там оказался, может, живёт неподалёку.
– Поговорим. Ты скажи, как думаешь, хватит этого, чтоб её вытащить?
– Не знаю, тут многое от суда зависит. Узнать бы, что он такого сделал, что она его огрела.
– И что делать будем, Командир?
– Что делать? А вот что. Развалить дело легче всего другим делом, против инициаторов. А кто они у нас?
– Сокуры?
– Точно. Так что идём сейчас к Фёдору Ивановичу и с ним в обком. Будем требовать пересмотра дела и замены пятьдесят восьмой на бытовуху. А потом займёмся этими субчиками. Уверен, что-нибудь да накопаем.

Алексей Тимофеевич Сокур вздрогнул от резкой трели телефонного звонка. Раздражающий аппарат давно пора было заменить, да не доходили руки.
– Алло, Сокур слушает.
– Алексей Тимофеевич, доброго вам здоровьичка. Это Ирина, землячка ваша с Кардашинки.
– Да, я тебя сразу узнал, – приврал Сокур. – Что-то случилось?
Ирина Богданова была односельчанкой Алексея, а вернее сказать, его отца Тимофея. Тимофей Николаевич Сокур осел в Петрозаводске почти сразу после гражданской на хозяйственной должности в ОГПУ. С украинской основательностью и хозяйственностью обосновавшись на новом месте, Сокур-старший перетащил в Карелию сына с племянником. Сын пошёл по юридической части, а племянник устроился в систему общепита. Убегая от голода 1932–1933 годов, в Петрозаводске поселились ещё несколько дальних родственников и односельчан.
– Да… Нет… Не знаю, Алексей Тимофеевич.
– Хорошо, просто расскажи, что случилось.
– Тут к нам в суд два человека пришли. В военной форме, важные, в орденах. Танечка говорит, проверяющие, с самой Москвы прилетели. С Фёдором Ивановичем долго разговаривали.
– Ну и?..
– А потом Фёдор Иванович сказал им дело из архива показать.
– Что за дело?
– Вы вели, Алексей Тимофеевич. Я как увидела на обложке, что вы следователь, так взяла у Тани, сказала «сама отнесу» и глянула одним глазком. Там какая-то Некрасова.
– Ясно, Ирина. Ну, пусть смотрят, мало ли зачем им это. Может, эта Некрасова ещё что-то натворила.
Сердце забухало, и Сокур почувствовал, как предательски вспотели ладони. Сожительницу брата он помнил прекрасно и вменять ей политическую статью не собирался. Подумаешь, подрались по-семейному, с кем не бывает. Конечно, сломать человеку челюсть сковородкой – это надо суметь, но зная тяжёлый характер брата, он даже сочувствовал этой Некрасовой. Умеющий произвести на начальство хорошее впечатление, с подчинёнными Пётр был жёсток как камень и даже хамоват, с замашками барина.
Конечно, судимость Некрасова получила бы в любом случае, но вполне могла отделаться принудительными работами. Увы, брат практически заставил раскрутить дело по пятьдесят восьмой статье. А начальство не стало заострять внимание на том, что Алексей в принципе не имеет права быть следователем в этом деле.
– Так это, Алексей Тимофеевич, они дело-то посмотрели, долго сидели, с час где-то, и пошли с ним к Фёдору Ивановичу. А потом все вместе уходить собрались. Петрович спросил куда, так сказали, что в обком. Вот, Алексей Тимофеевич я и решила на всякий случай вам позвонить, вы же с Тимофеем Николаевичем столько для нас сделали.
– Позвонила ты правильно, Ирина, но волноваться незачем, партия разберётся. Но ради интереса держи меня в курсе, всё-таки моё дело.
– Хорошо, Алексей Тимофеевич.
Поговорив по телефону, Сокур вытащил из сейфа початую бутылку марочного армянского коньяка, не глядя щедро плеснул в стакан и залпом выпил. Взгляд его упал на жёлтую этикетку «Отборный», и его передёрнуло. Коньяк позавчера принёс ему Пётр, как обычно пресекая все попытки заплатить.
Умный, но недостаточно жёсткий для своей работы, Алексей прекрасно понимал, куда затягивают его эти подарочки и различные одолжения, постоянно оказываемые Петром, но сил отказаться не было, а принимать презенты с каждым разом становилось всё легче. Старший двоюродный брат с более авторитарным характером с лёгкостью подавлял Алексея.
Рука по привычке потянулась к телефону – позвонить отцу – и замерла. Папу меньше месяца назад с почётом отправили на пенсию, и он уехал в Крым подлечить здоровье. Вообще, с приходом Берии для сотрудников, получавших при Ежове награды и внеочередные звания, настали непростые времена. Проверки, перепроверки, амнистии. Вот и Тимофею Николаевичу намекнули. Хотя какой, казалось бы, с завхоза спрос? Ан нет, нашлись доброжелатели, подсидели!
Протянутая рука дёрнулась в сторону, и ладонь обхватила бутылку с янтарной жидкостью. Перед лицом Алексея стояло заплаканное, осунувшееся лицо Некрасовой на первом допросе. Подследственная как сомнамбула раз за разом повторяла просьбу увидеть дочь, не реагируя на его вопросы.
Когда на следующий день в нарушение правил он привёл дочку, Некрасову как подменили. Спокойным уверенным тоном она велела дочке её не ждать, устраиваться в жизни самой, держаться Зинаиды Афанасьевны, соседки по коммуналке, которая забрала девочку к себе, и помнить, что мама её любит. А после ухода дочери просто сказала: «Пишите, что нужно, я подпишу».
А Пётр, выйдя из больницы, стал каким-то недовольным и озлобленным. Хотя ему, можно сказать, повезло: удар, сломавший челюсть в двух местах, его не обезобразил, а два золотых зуба и не разглядеть, если специально не заглядывать в рот.
Мнительность и излишне живое воображение сыграли с Алексеем плохую шутку: ему на память пришёл недавний разговор с братом. Тогда Пётр крепко выпил после юбилея какого-то академика, который специально приехал сам и привёз гостей, несколько таких же учёных стариков, в Петрозаводск, зная, как готовят в столовой Петра. И что-то там у них, ценителей, не заладилось. Впрочем, Алексей, с одинаковым удовольствием уплетавший и драники со сметаной, и салат оливье, и селёдку с картохой, так и не понял, что именно. И почему Пётр обиделся, когда его столовую сравнили с московским рестораном. Но надрался он знатно, факт.
Уже дома, вылив на голову ведро ледяной воды и немного придя в себя, брат начал жаловаться, что его задвигают. Сколько лет он работает заведующим и так, наверное, им и помрёт. Потапов завидует его таланту организатора и не даёт расти. А недавно вызвал на ковёр и устроил выволочку за то, что, пока его не было, половина коллектива разбежалась. А виновата во всём сука Шурка. Пригрел гадюку, пожалел, а надо было её ещё раньше посадить, подстилку белогвардейскую.
На попытку возразить, что всё у Петра достаточно неплохо, последний только махнул рукой: «Что бы ты понимал, Лёха, в другой стране я бы уже хозяином был, да не одного ресторана». Тогда тоже немного принявший на грудь Алексей ничего брату не сказал. А на следующее утро, вернее, в полдень Пётр заявил, что ничего не помнит, и разговора не получилось.
Сейчас Алексей медленно покрывался холодным потом, накручивая себя. Кто эти люди и почему они приехали? Почему сразу потребовали дело, которое он вёл? И главное, что они там нашли? Ясно же, не из-за Некрасовой, кому сдалась какая-то повариха. Сейчас, если уж называть вещи своими именами, антисоветские высказывания Петра заиграли совсем в другом свете. Где, кому и что именно он успел сболтнуть? С какими людьми общался…
«Ах ты паскуда! Юхо!» Сокур не смог сдержаться, вспомнив улыбчивого приятного финна, с которым за каким-то хреном его познакомил брат. Алексей припомнил свой разговор с компанейским Юхо. Теперь, оценивая его как следователь, Сокур видел тень очень нехорошей заинтересованности, скрытой за похабными шуточками и напускным безразличием.
«Во что же ты вляпался, Петенька, а главное, во что меня втянул? Что же тебе, паскуде, не сиделось? Как сыр же в масле катаешься. Если сейчас обойдётся, будет у нас серьёзный разговор: и про финнов, и про пьянки через день, и на какие шиши всё это. Хочешь из партии вылететь – да ради бога, но вот меня ты за собой не потянешь!»
Мысли опять заметались в тесном объёме мозга, но сейчас главной парадигмой стало: «А если за мной уже пришли?! Если этот урод уже натворил что-то большее, чем разговоры про свой ресторан?!»
Сокур вскочил из-за стола, дёрнулся к двери, замер и так же рывком вернулся назад. Потянулся к бутылке, но увидел, что коньяка в ней уже нет. Схватил лежащую на столе папку, раскрыл и принялся читать какую-то справку, данную сельсоветом Вербеевки истопнику Ратаковскому Пахому Ивановичу. Из справки выходило, что Пахом – старый большевистский кадр, и сельсовет сгорел не по его контрреволюционному умыслу, а сам по себе, по причине неисправности печки.
Прочитав справку раза три, следователь, наконец, начал вникать в суть. Быстро пролистав дело и освежив его в памяти, недрогнувшей рукой Алексей начал писать постановление о прекращении уголовного дела.
Телефонный звонок прозвучал неожиданно и требовательно. Сокур чертыхнулся и посмотрел на погнутое перо ручки и расплывающееся по постановлению пятно чернил. «Может, Ирина что-то новое узнала?..» – подумал он, снимая трубку.
– Да?
– ***! Ты чего натворил, Сокур?! – Непосредственный начальник Сокура, старший следователь прокуратуры Николай Александрович Петров, никогда не стеснялся ненормативной лексики, считая, что так он подчёркивает своё пролетарское происхождение.
– Ничего, Николай Александрович.
– Если ничего, то какого хрена тебя Сам вызывает? Срочно!
– Кто?
– Конь в пальто! Ты чего, Алексей, переспал? Ноги в руки – и мухой в обком! Геннадий Николаевич тебя вызывает!!!
– Понял, Николай Александрович.
– Да, Алексей, вот ещё что. – Петров сделал небольшую паузу. – Мне тут ребята доложили: на аэродроме стоит чужой непонятный самолёт. Вроде бы двух военных привёз. Так что учти, возможно, это проверка по партийной линии или по военной. И смотри у меня: если обосрался, пощады не жди. Всё. Машина тебя ждёт.
К большому двухэтажному зданию Сокур подъехал как в тумане. В голове, долбя виски изнутри, металась одна мысль: «Что теперь будет?»
Следователя ждали. Немногословный товарищ в полувоенного кроя френче провёл его по пустынным коридорам и передал другому неулыбчивому товарищу. Тот неласково посмотрел на Алексея и кивнул в сторону высокой двухстворчатой двери:
– Вас давно ждут, товарищ Сокур, проходите.
Открыв тяжёлую тугую створку, Алексей шагнул в кабинет первого секретаря Карельской Автономной Советской Социалистической Республики. Но вот подойти к столу, за которым сидел Геннадий Николаевич, не смог. Под тяжёлым давящим взглядом первого секретаря ноги налились свинцом, а язык прилип к гортани, и Сокур замер в центре кабинета, не в силах даже поздороваться.
Двух скользнувших к нему за спину человек, сидевших до этого на расставленных вдоль стен стульях, он сначала даже не заметил. А потом уже стало поздно. Одна из фигур чуть повела носом у его лица, жадно втягивая запах страха и алкоголя. И практически касаясь губами волос, зашевелившихся на голове Алексея, прошипела:
– Хана тебе, контра.
«Хана», – понял Сокур и тут же услышал такой узнаваемый лязг передёргиваемого затвора. Этого следователь уже не смог выдержать, и его сознание провалилось в спасительное забытьё.

Санаторий акмолинский

Шура привалилась спиной к большому камню, в незапамятные времена скатившемуся в долину с одной из невысоких местных гор. Правильно говорят: труд убивает мысли. Впрочем, труд труду рознь. Вон Соня, жена генерала-троцкиста, ещё полтора года назад считала тяжким трудом выбрать цвет штор в гостиной.
А таких в Акмолинском женском трудовом лагере было чуть ли не большинство. Манерные барышни, работавшие до замужества, как правило, машинистками, секретаршами, библиотекаршами, а потом возомнившие себя невесть кем. Но были и другие женщины: образованные, известные. По рассказам её соседки по бараку Рахили, где-то в лагере на лёгкой работе трудилась жена самого Калинина. В СССР неприкосновенных нет.
А теперь они все – и машинистки, и артистки – попали сюда, в сердце Казахского мелкосопочника, как говорят местные, Сарыарка – Желтеющий хребет. Суровый край для сильных людей. А если добавить скудное питание, тяжёлую ежедневную работу и колючую проволоку в два ряда, то не удивительно, что и мужчинам, и женщинам приходится думать только о выживании. Тем удивительнее, что у кого-то ещё остаются силы думать, чувствовать и даже помогать более слабым.
У самой Александры в голове кавардак, в диком коктейле смешались совершенно разные, можно сказать, взаимоисключающие эмоции. Страх за дочку, которую она оставила в том большом опасном мире, и радость. Радость оттого, что не нужно больше бояться этого урода, который всё расскажет, и её посадят в тюрьму, а дочку отдадут в приют. Из-за дочки и терпела столько лет, засыпая и просыпаясь с холодным липким страхом в груди. А сейчас, избавившись от страха, готова горы свернуть, да поздно: кровиночка там одна, а Шура тут и готова выть от полнейшей беспомощности.
Хотя именно сейчас у неё, как и у всего лагеря, настроение приподнятое: буквально несколько дней назад лагерь перевели со строгого режима на общий, появилась крохотная надежда. Разрешили посылки, письма и даже свидания.
Получила письмо и Александра, самое настоящее, чуть потрёпанное письмо с маркой и почтовым штемпелем, отправленное ещё в марте. А по каким дорогам и инстанциям его носило, каким чудом оно не затерялось, наверное, навсегда останется тайной.
Анечка писала, что живёт с бабой Зиной, хорошо учится в школе, старается готовить так же вкусно, как мама, которую она всё равно ждёт. И хорошо кушает, хотя тут доча наверняка лукавит: заставить кушать высокую, в отца, и худющую, как тростиночка, Аню было большой проблемой.
А ещё Рахиль посоветовала написать письмо лично товарищу Сталину и всё ему рассказать. Всё рассказать… Александра закрыла глаза и непроизвольно сжала кулаки, вспоминая ту ночь.
Этот как всегда пришёл пьяный, завалился чуть ли не за полночь с обычным требованием жрать. Картошки ему жареной с салом захотелось. Пока она готовила на специально для таких случаев имеющемся в комнате примусе, этот оприходовал ещё с полбутылки водки, закусывая краковской колбасой, и, не затыкаясь, поливал её помоями. А потом…
В памяти всё отложилось так ярко и выпукло, как будто это произошло минуту назад. Жалеет ли? Жалеет, что дверь не закрыла. Кто бы мог подумать: такой важный боров, а заверещал, как поросёнок, и на четвереньках – в дверь, головой открыл и дальше в коридор, не вставая. И Витя, пьяница горький, в ту ночь каким-то чудом оказался трезвым, выскочил, оттащил. Надо было удержать себя в руках, обойти сзади и дать сковородой по башке, а потом душить, душить суку, пока не сдохнет. Тварь! Ненавижу!
Саша снова услышала его голос, такой по-барски вальяжный, чуть ленивый и уже пьяный, когда приходится чётко произносить отдельные звуки.
– Да, старая ты уже, некрасивая. Я тебе замену нашёл, Аню.
– Какую Аню? – не поняла Шура.
– Дура баба! Дочь твою…
Этот увидел её взгляд и дёрнулся, вскакивая со стула. Почти успел, сволочь, край сковороды попал не в висок, а значительно ниже, ломая челюсть. А потом… потом незакрытая дверь и трезвый сосед.
Обломанные ногти впились в ладонь: «Господи! Если ты есть, не дай жить этой мрази! Об одном молю: забери его, пока он не обидел мою дочку, Господи!»
– Машина! Бабоньки, машина едет! – Крик резанул по ушам, выдёргивая Александру обратно в реальность.
– Подъём! Хорош прохлаждаться, все за работу! – Вскочившая первой Машка-бригадирша начала криком подгонять остальных.
– Алька, где ты её увидела?
– Вон пылит. – Глазастая Алька ткнула рукой в сторону чуть виднеющегося на горизонте бурого облачка.
Теперь быстро вырастающий в размерах столб пыли заметили и остальные. Судя по всему, к ним действительно на приличной скорости приближался автомобиль, чего сроду не бывало.
– Давай, девоньки, шевелись. Нюрка! Что ты стоишь столбом? Лопата где? Бестолочь!
На кой хрен понадобилось гнать к ним автомобиль, гробя его на плохой каменистой дороге, Машку-бригадиршу интересовало мало, а вот в способности начальства создать им кучу проблем на ровном месте она не сомневалась ни капельки.
Впрочем, эта поездка, когда сам зам по режиму, чья власть над контингентом была сравнима разве что с божественной, самолично примчался на один из самых дальних лагерных участков, запомнилась отнюдь не неприятностями, а наоборот – маленьким чудом. Со временем обрастая всё новыми подробностями и небылицами, этот случай стал одной из местных легенд про золушку и принца, вырвавшего её из лап злого дракона. Хотя на то они и легенды, чтобы всё перепутать и исказить.
Новенький, но уже грязно-бурый от осевшей на него пыли ЗИС-5 остановился практически впритык к грядкам, чуть не наехав на них передними колёсами. Из кабины, как чёртик из табакерки, выпрыгнул невысокий полноватый мужчина в форме. Снял фуражку, ладонью смахнул набегающий на глаза пот и заорал:
– Некрасова! Александра Сергеевна!
– Мамочки, – тихонько выдохнула стоявшая рядом с Шурой непутёвая Нюрка.
– Я, гражданин начальник.
То, что режимник приехал за ней лично, было настолько неожиданно, что Шура даже забыла испугаться. Ведь цена жизни любой зэчки не шла ни в какое сравнение с ценой новенького грузового автомобиля. Да и самому оперу, не привыкшему к физической нагрузке, одутловатому и потному, эта поездка явно не показалась увеселительной прогулкой.
– Садитесь в кабину.
– Ой!
Тютя Нюрка забыла придерживать лопату, и та с мягким шлепком стукнулась о землю. К её счастью, Машка-бригадирша проигнорировала столь вопиющий случай головотяпства, вместе с остальной бригадой провожая идущую к машине Александру ошарашенным взглядом.
Нескольких заключённых, также ранее чудом получивших амнистию, не удостаивали ни персонального авто, ни тем более такого обращения.
– Яценко, дуй в кузов, сам поведу.
Шофёр от такого приказа охренел, но зная крутой нрав режимника, переспрашивать не рискнул, а выскочил из кабины и, чертыхаясь, залез куда велено. Не менее охреневшая Шура тоже безропотно села в грузовик, и машина тронулась.
Начальство, временно исполняющее функцию водителя, разговаривать с ней не спешило, и Александра не вытерпела:
– Гражданин начальник, а куда меня?
– Иван Иванович. В санчасть.
От странного взгляда, которым он её при этом одарил, а более от этого почти забытого вольного «Иван Иванович» задавать вопросы как-то расхотелось. Это что, предложение общаться, как с равным, или всё-таки такое изощрённое издевательство? Первое нереально, а второе можно организовать и не прилагая столько усилий.
Так молча доехали до санчасти, где их встретил задумчивый доктор из вольнонаёмных, которому Иван Иванович и передал Некрасову с рук на руки. Потом были отдельная палата и еда не из лагерного котла. Молочный суп, недосоленное пюре на воде с котлетой, жёсткой, как дубовая кора, и сладкий чай ещё утром казались несбыточной мечтой, но сейчас приходилось заставлять себя класть пищу в рот и, не чувствуя вкуса, пережёвывать.
Вопрос, почему она здесь, не давал покоя. Будь она родственницей кого-то по-настоящему важного, ещё можно было бы хоть как-то объяснить произошедшее с ней сегодня. И то, очень даже не факт, жена Калинина тому пример.
Ничего не сказали ей и работающие в санчасти заключённые; правда, за настоящие, с мясом, котлеты Шура узнала, что распоряжения насчёт неё пришли из самого Долинского.
Всё запуталось ещё больше на следующий день, после ужина.
– Александра Сергеевна, добрый вечер! Можно войти?
– Да, да, конечно.
«Интересно, – подумала Шура, – я могла бы отказать начальнику лагеря?»
Высокий, чуть небритый мужчина оглядел крошечную, аскетично, а правильнее сказать, убого обставленную палату. Кровать, тумбочка, табурет занимали практически всё пространство. Зато большое зарешеченное окно давало много света и делало грязно-белую комнату чуточку менее казённой. Впрочем, не будь тут окна вовсе, всё равно по лагерным меркам это были королевские апартаменты, дающие самое главное – возможность побыть в одиночестве.
– Есть ли какие вопросы, просьбы?
– Есть… – Некрасова замялась, не зная, как обратиться к вошедшему.
– Егор Тимофеевич. Ну, или говори «товарищ начальник», не ошибёшься, – усмехнулся высокий во всех отношениях то ли посетитель, то ли всё же хозяин, по привычке переходя на «ты».
– Почему я здесь, товарищ начальник?
– Могу сказать только то, что знаю сам, товарищ Некрасова.
– Конечно! Спасибо, Егор Тимофеевич.
– Твоё дело отправили на пересуд в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. А на это время твои товарищи попросили обеспечить тебе нормальные условия.
– Мои товарищи?
– Ах да, забыл спросить.
Начальник лагеря впился взглядом в лицо боявшейся шевельнуться женщины:
– Вы так же хорошо готовите рыбу по-анжуйски?
– Форель.
– Что?..
– Форель. Не рыба. Форель по-анжуйски.
– А, ну да, совершенно верно. Ладно, Александра Сергеевна, пойду. Отдыхайте, скоро к вам приедут.
– Кто?
– Думаю, вам лучше знать. Меня попросили ни о чём вас не расспрашивать, так что отдыхайте.
Из всего разговора Александра поняла только то, что будет новый суд, и, судя по всему, более справедливый. Слова о каких-то товарищах проскользнули мимо её понимания, а услышав название редкого блюда, она на мгновение вспомнила немолодого лесника, как-то раз хорошо проучившего этого урода.
Александра похолодела, образ лесника растаял, заслонённый другим лицом, каждодневно проклинаемым. А если название кушанья сказал начальнику не лесник, а этот?  Если это такая гнусная месть, а этот  добрался до неё и здесь? Что, если её сейчас подержат пару дней в лазарете, будут хорошо кормить, говорить ей «вы», даже пообещают скорое освобождение или маленький срок, а потом окажется, что это неправда, и нужно на долгие десять лет вернуться в барак? Сможет ли она это вытерпеть? Что невероятней: помощь неведомых товарищей или месть ненавистного этого? 
И соседка Рахиль, и неженка Соня, и даже Машка-бригадирша одинаково боялись оказаться в карцере, а Шура сейчас расцеловала бы того, кто предложил бы поменять больничную койку на карцер при условии, что он расскажет, какие мысли сейчас бродят в голове у начальника лагеря.
А мысли были такие: «Стальная, чёрт подери! Таких сейчас уже не делают! Это надо же, ни словом, ни жестом не показала, что обрадовалась, только удивление и недоверие. Даже мимикой не вышла из образа обычной колхозницы. Хотя всё правильно, добровольно несколько месяцев в лагере провести – это надо стальные яйца иметь, ведь всякое могло случиться. А я всё-таки хорош, с рыбой этой, которая форель, подловил её, да, подловил. Явно она что-то вспомнила или кого-то. На мгновение, но поплыла». Начальник лагеря непроизвольно заулыбался, радуясь, что смог решить кусочек головоломки, которую ему задали в управлении Карлага.
На исходе третьих суток ужасно утомительного ничегонеделания, в течение которых Шура не свихнулась только потому, что доктор принёс ей неожиданное развлечение, несколько толстых книг по медицине, в дверь постучали. Следом за стуком в палату вихрем ворвалась миловидная фигуристая брюнетка. Девицу звали Элла, и она в открытую жила с доктором, по совместительству выполняя обязанности медсестры.
Не отличаясь большим умом, зато имея бульдожью хватку и звериное чутьё, она буквально выцарапала себе место любовницы лагерного врача и до настоящего времени успешно отражала все попытки её подвинуть. Сейчас Эллочка с упорством и тактом носорога пыталась подружиться с необычной пациенткой. Делала она это по чьему-то приказу или думала поиметь какую-то выгоду, Шура не знала, да и было ей, собственно, всё равно: других подружек на горизонте не наблюдалось.
– Саша! Там самолёт прилетел!
– Какой самолёт?
Элла по привычке надула пухленькие губки и захлопала ресницами:
– Да откуда я знаю какой, я в них не разбираюсь.
– Хорошо, а зачем он прилетел? – уже наученная опытом общения с Эллой, спокойно спросила Шура.
– Так военного привёз! Аркаша сказал, красивый, в орденах весь.
– Что? Аркадий сказал «красивый»?
– Да нет. Ну лётчик же, в орденах…
– Лётчик?
– Саша! Он же на самолёте прилетел!
В глазах Эллы отчётливо читалось: «Ну ты и дура, Саша».
– А. Ну да, ну да. Что ещё Аркадий говорил?
Элла закатила глаза и томно вздохнула.
– Говорит, привёз начальству целый самолёт гостинцев. Мешками таскали и коробами, а запах такой, что язык можно проглотить. – Элла на миг прервалась и сделала глотательное движение. – В общем, сейчас он там с администрацией знакомится, а Егор Тимофеевич Аркашу за спиртом послал.
– Ясно. Ну, прилетел и прилетел. Ты-то чего такая наскипидаренная? Или думаешь, этот лётчик тебя с собой заберёт? Улетишь, как птица, в вольные края?
– Злая ты, Саша! – Элла вспыхнула, приготовилась заплакать, посмотрела на Шуру и передумала. Управлять Аркашей всё-таки не в пример проще.
– Чего я злая-то, добрая я.
– Так он же за вами прилетел! – завопила Элла. – За вами! Александра Сергеевна, родненькая! Заберите меня с собой, мочи нет больше терпеть тут!
Брюнетка бухнулась в ноги Александре, одновременно размазывая слёзы по лицу и стараясь поймать её руку. В итоге прекратить мольбы и стенания зарёванной Эллы Шура смогла, только пообещав замолвить за неё слово перед «лётчиком».
А сам «красивый лётчик» пришёл где-то через час. Сначала она с удивлением услышала шаги идущего по коридору человека. И опера, и заключённые предпочитали больше слушать, чем говорить, поэтому старались ходить как можно тише, и чеканный шаг уверенного в себе мужчины был совсем не характерен для данного заведения.
Почти сразу за её дверью раздался властный голос:
– Аркадий, ещё раз напомню, постарайтесь, чтоб никто здесь не шастал. Я разбираться не буду, клизма человеку срочно понадобилась или ещё что, сразу ноги вырву. Ясно?
– Товарищ Иванов, не сомневайтесь, я лично прослежу, чтобы вам никто не помешал.
– Спасибо, Аркадий. В тебе я уверен на сто процентов, не подведи.
Несколько секунд за дверью было тихо, скорее всего, незнакомец ждал, пока Аркадий уйдёт. Александра за это время успела встать напротив двери, непроизвольно обхватив себя руками за плечи.
А потом «красивый лётчик» переступил порог.
– Ну, здравствуй, Шура. Узнала?
– В-вы?!
Голос Шуры предательски задрожал, на глаза навернулись слёзы. Перед ней стоял тот самый лесник, что когда-то чуть не пришиб этого.  Только теперь он был в военной форме с орденами и благоухал смесью ароматов одеколона и алкоголя.
– Всё, дочка, всё. Теперь всё будет хорошо.
Два человека одновременно сделали шаг навстречу друг к другу, и Шура разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь Пласта, не замечая, как острый край ордена царапает ей кожу на лбу.
Ещё четыре долгих дня Александра провела в лазарете, ожидая, когда администрация лагеря получит решение суда. Теперь, после разговора со Степаном Ерофеевичем, Шура чувствовала себя намного уверенней. Главное он сказал: дочка жива и здорова. А её дело будет пересмотрено, и в худшем случае она получит год-два по бытовой статье, но это в самом-самом крайнем случае.
Правда, Анечка бросила школу, а соседка пристроила её на рынок торговать пирожками. Раньше за такое влетело бы и доче, и соседке. А сейчас Шура счастливо, со слезами на глазах смеялась, слушая рассказ Степана Ерофеевича, как соседка юлила, не желая признаваться, что эксплуатирует ребёнка.
Также её спаситель принёс подшивку газеты «Правда» за несколько последних месяцев. И все четыре дня, отложив медицинские книги, она коротала время, читая о том, что за последнее время произошло в стране и мире.
И только в самолёте Александра до конца поверила: чудо всё-таки случилось, и она скоро увидит дочку. Уже после взлета Степан Ерофеевич рассказал ей, что против этого  возбуждено уголовное дело, он арестован и уже начал давать признательные показания. В частности, признался, что 12 марта, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, набросился на гражданку Некрасову с кулаками.
Так что её дело с учётом вновь открывшихся обстоятельств пересмотрено. Отмены судимости добиться не удалось, судейские грудью встали за честь мундира, но пятьдесят восьмая статья чудесным образом поменялась на сто сорок четвёртую. А срок ужался с десяти лет до ста четырёх дней.
Стало понятно и странное отношение лагерной администрации к её скромной персоне. Оказывается, Степан Ерофеевич и его начальник сначала как бы нечаянными оговорками дали понять Петрозаводскому партийному руководству, что Александра Сергеевна Некрасова – глубоко законспирированный сотрудник Коминтерна. А потом на все прямые вопросы последовало категорическое отрицание. И чем яростнее Степан Ерофеевич отрицал какую-либо причастность Шуры к данной организации, тем меньше у карельских товарищей оставалось сомнений в том, что товарища Некрасову готовили для нелегальной работы в одной из скандинавских стран.
Вероятно, своими догадками они поделились с кем-то из местных ответственных товарищей, потому как акмолинские опера просто замучили Степана Ерофеевича расспросами про разведчицу, которая предпочла на какое-то время сесть в тюрьму, но не раскрыть свою легенду. А то, что эксфильтрации пришлось ждать целых три месяца, только подтверждало её несгибаемый характер.
Выслушав Щербина и осознав, сколько они для неё сделали, Александра попыталась бухнуться ему в ноги. Учитывая ограниченное пространство салона, да ещё и болтанку, сделать это оказалось совсем не просто, и попытка была вовремя пресечена командно-матерным рыком Пласта.
Дальше полёт проходил спокойно, и через какое-то время Степан Ерофеевич тронул за плечо задремавшую под монотонное гудение мотора Александру.
– Шура, просыпайся. Подлетаем.
– А?! Где мы?
– К Пензе подлетаем.
– Скорей бы, Степан Ерофеевич, сердце болит за дочку.
– Не волнуйся, теперь-то всё и у тебя, и у неё хорошо будет. Держись крепче, кажись, садимся.
Самолёт сел мягко, коснулся полосы передними колёсами, чуть заметно клюнул носом на амортизационных стойках шасси, выровнялся и плавно опустил хвост. Потом долго куда-то катил и остановился только на краю взлётной полосы в тени здоровенных ангаров. Щербин вылез первым и помог спуститься Александре по хлипковатому для неё трапу.
– Вон, Шур, видишь, машина стоит? Нам туда. – Пласт показал на стоящий у дальнего ангара тёмно-зелёный грузовик, у которого собралось несколько человек.
Рассмотреть детали с такого расстояния было невозможно, но, кажется, все вдруг посмотрели в их сторону, и практически мгновенно одна из фигурок сорвалась с места и, не слушая несущиеся ей вслед крики, помчалась им навстречу. Пласт остановился и стал наблюдать за развитием событий. Пришлось остановиться и Шуре, у которой отчего-то защемило сердце.
К тому времени, как рванувший за бегуном грузовик догнал его и поехал параллельно, фигурка бегуна увеличилась до размеров, позволяющих увидеть, что это белобрысый, коротко стриженный солдатик в мешковатой форме. Сидящий в грузовике что-то прокричал смешно размахивающему руками светленькому солдату, но поняв, что тот никак не реагирует, махнул рукой и скрылся в кабине. Автомобиль ускорился и обогнал бегущего.
А Александра Некрасова вдруг совершенно отчётливо услышала:
– Мама!!!
И побежала.
– Здорово, Ерофеич.
– И тебе не хворать, Виктор.
– Это, значит, и есть наша повариха?
– Она.
Мужчины одновременно улыбнулись и неспешно двинулись в сторону мамы с дочкой. Те как вцепились друг в дружку, так и стояли, обнявшись. Казалось, они боялись не то что разжать руки, а просто пошевелиться.
– О, смотри, плечи дёргаются, кажись, заплакала.
– Ну и хорошо, пусть поплачет. Мамка-то, считай, с того света вернулась.
– Да я разве против? Конечно, пусть поплачет. Бойкая дивчина, как она от вас дёру дала! Я смотрел и думал: не догоните на грузовике-то, прямо этот, как его, спрынтер.
– Согласен, бойкая и смышлёная. Только сказал: «Пласт прилетел», она сорвалась. Сразу, полсекунды не промедлила. Запомнила, что ты её родительницу должен привезти.
– Смышлёная – это хорошо, а стриженая чего? Вши?
– Не. Сама себя обкорнала. Говорит, чтоб приставали меньше, а то на рынке от ухажёров отбоя не было.
– Так много – это же хорошо, вот когда нет ухажёров – плохо. – Пласт молодецки подкрутил ус и фальшиво пропел: – Любовь нечаянно нагрянет…
– Ерофеич, какая к хренам любовь! Вы там чё пили: самогон на курином помёте или спирт технический? Где твои мозги? А память тоже пропил? Она хоть и выглядит старше, но ей четырнадцать лет всего! Ребёнок ещё, отца нет, мать на десять лет посадили. Да и пример «ухажёра» у неё все эти годы был перед глазами. Или ты думаешь, она косу отхреначила, потому что её сверстники в кино звали?
Смущённый Пласт отвёл взгляд и снова посмотрел на Шуру. Женщина гладила прижавшуюся к ней дочку по волосам и что-то тихо ей говорила.
– Так это… Может, мне сходить на рынок-то, глянуть, что там за ухажёры?
– Может, и сходить. Посмотрим.
Пласт ненадолго замолчал, похоже, прикидывая, как выкроить время для похода на рынок.
– Ну, а дальше чего делать-то думаешь? Помощницей к матери?
– До сентября, наверное, к нам, а вот на постоянку не хотелось бы.
– А чего, пусть у нас живёт.
– А образование как?
– Да девка же, зачем ей? Читать-считать умеет, да и мы научим чему-нибудь.
– Эх, дремучий ты человек, Ерофеич. Но меня немного другое беспокоит. Если она останется кашеварить, да годика через четыре за кого-нибудь из инструкторов замуж выскочит, это одно. Тут я бы не парился. – Командир на секунду замолчал. – Знаешь, у поляков есть присказка: «Даже принцесса, воспитанная ведьмаком, станет ведьмачкой». Понял?
– Не очень.
– Смотри. Человек же, кого бы ни учил, старается свою копию сделать. Пекарь учит на пекаря, а лекарь – на лекаря. Согласен?
– Так-то да.
– А мы кто? По сути, диверсанты-смертники. Не в том плане, что на одну акцию, а в том, что до конца войны у нас не один набор курсантов сменится. А она, как ты правильно заметил, бойкая девчонка, освоит от скуки и рукопашку, и стрельбу. И что мне прикажешь делать, когда она на фронт добровольцем рванёт? Или тебе двух проблем уже мало?
– Да не! Не дойдёт до такого, чтоб девчонок-соплюшек да на войну.
– А я не собираюсь даже думать, дойдёт – не дойдёт. Хватит мне пацанов, которых я на убой готовлю. Пусть недельки две погостит у нас, обе в себя придут, а потом предложу Александре Сергеевне дочку в интернат отправить, выберем по-настоящему хороший, пусть доучивается. А потом университет. Нечего всю молодость с нами в медвежьем углу проводить. Стране учителя нужны, врачи, химики там разные. А вот на каникулы – милости просим.
Пласт вовремя заметил, как схватившая дочку за рукав Александра дёрнулась в их сторону.
– Шурка, стой! Стой, кому говорят! – Щербин метнулся навстречу. – От дура баба, куда с дочкой-то! Стой, не позорь меня!
Степан Ерофеевич всё-таки успел перехватить Александру, уже готовую упасть на колени перед Командиром. Осторожно придерживая повариху, так и не отпустившую дочкину руку, Пласт за плечи подвёл её к Командиру.
– Вот, знакомьтесь, товарищ Командир, Александра Сергеевна Некрасова. Большая любительница падать без повода на колени и отличный повар.

Через несколько дней Александра Сергеевна всё же нашла способ отблагодарить сразу всё руководство военной базы, где она заняла место заведующего столовой. Конечно же, это были пирожки: два противня горячей выпечки с самой разнообразной начинкой разлетелись мгновенно. А когда Командир сказал, что пирожков вкуснее он в своей жизни не пробовал, повариха восприняла эти слова как руководство к действию. С тех пор, независимо от того, был ли Командир на базе или нет, рано утром Александра лично приносила блюдо только что испечённых пирожков и отдавала их дежурному.
Ещё одним постоянным получателем пирожкового довольствия был доктор Эмих. Если Степана Ерофеевича Александра почитала как отца родного, то Карл Густович олицетворял для неё ушедшую эпоху безмятежной юности, когда были живы родители, а сама Сашенька была молодой девушкой, голова которой была занята мыслями об удачном замужестве.
Скорее всего, предложи Карл Густович сойтись и жить вместе, Александра бы согласилась. Только вот доктор с удовольствием принимал угощение и нахваливал золотые руки кудесницы, но был слишком занят медициной, чтобы замечать чьи-либо робкие намёки на симпатию.
А замыкал тройку привилегированных потребителей хлебобулочных деликатесов Валера, тайно и безответно влюблённый в Анну. Впрочем, в дочку поварихи парни влюблялись целыми пачками. Валера же завоевал место любимчика своим талантом.
Александра Сергеевна была совершенно равнодушна и к пейзажам иных миров, и к портретам различных нелюдей, будь они страхолюдные или наоборот, смазливые и симпатичные. Не задевали её сердце рисунки различной, по большей части смертоубийственной, техники будущего, пульс не менялся, когда она рассматривала картины подводных городов арахнидов или циклопические сооружения предтеч человечества. Только один сюжет смог затронуть тонкие струны её души; наливаясь волшебной гармонией, они начинали играть в унисон, смывали ежедневные заботы и тревоги, даря чувство спокойствия и умиротворённости.
Однажды Александра случайно наткнулась на старый номер журнала «Вокруг света» и прочитала статью про ужасных чудовищ, живших на нашей планете много миллионов лет назад – динозавров. И больше всего её поразил описанный американским учёным Генри Осборном ещё в 1905 году Tyrannosaurus Rex. В журнале было написано, что облик огромного хищника восстановили по найденным где-то в Америке костям.
Этот поистине тиран всех других динозавров был столь невероятен и так её поразил, что Александра не постеснялась спросить у Командира, на самом ли деле такое существо некогда жило на нашей планете или это всё вымыслы учёных и журналистов, которые и корову-то видели в лучшем случае из окна железнодорожного вагона.
Командир подтвердил: да, были такие монстры, по-другому и не назовешь, на самом деле, да вымерли то ли от холода, то ли от метеорита в невообразимо далеком прошлом. А через неделю Валера принёс на кухню большую, два на два метра, картину, где тиранозавр нападает на стегозавра. И всё, повариха пропала, а Валера, соответственно, попал.
К началу 1941 года Александра Сергеевна была счастливой обладательницей целой кипы карандашных набросков, множества акварелей и порядка трёх десятков небольших фигурок динозавров. Если рисунки были делом рук Валеры, то фигурки, сделанные с разной степенью достоверности из глины, дерева и даже металла ей дарили все, кто имел или считал, что имеет хоть каплю таланта и знал о её нежных чувствах к доисторическим рептилиям.
Но главной гордостью коллекции были шесть написанных маслом картин. Пять из них, в массивных дубовых рамах, размерами немногим меньше чем «Охота Рекса», изображали пять разных динозавров. Выполненные в обычной для Валеры суперреалистичной манере, с холстов, развешанных в столовой, за Сашенькой присматривали массивные, но травоядные диплодок, трицератопс и стегозавр, хищный раптор и похожий на уродливую птицу птеродактиль.
Шестое полотно, огромное, во всю стену, висело в кабинете Александры Сергеевны. Посреди пронизанного светом мелкого водоёма, в толще изумрудно-бирюзовой воды, осознавая свою мощь, застыл морской владыка позднего юрского периода – Liopleurodon. Раскинув огромные плавники, он как бы парил в лучах пробивающегося ко дну солнца. А рядом с колоссальной пастью, полной саблевидных зубов, давая представление о размерах гиганта, проплывала большая белая акула, облепленная десятком крохотных рыб-прилипал.

Змеи и кости

Бух-бух-бух!
Некоторое время назад занятые спором курсанты не обратили внимания на сигнал клаксона, требовательно звучавший где-то неподалеку. Поэтому резкий стук, раздавшийся из маленького тамбура, соединяющего столовую с улицей, заставил их повскакать и рефлекторно направить винтовки на дверь.
Бух-бух! Стучали если не ногой, то кулаком точно: хлипкая дверь сотрясалась и, кажется, была готова лопнуть.
Белов глазами показал Кондрату, стоящему к ней ближе всех, на щеколду, а сам покрепче прижал приклад к плечу. Кондрат чуть кивнул, остальные вслед за командиром поухватистее перехватили оружие. Дождавшись очередного «бух», Кондрат быстро оттянул щеколду, разблокировав дверь, и, подгадав момент, рывком распахнул её.
К сожалению, задумка схватить неминуемо подающегося за кулаком «стукача» успехом не увенчалась. Сначала в дверном проёме мелькнула чёрная тень, а затем что-то молниеносно, словно плетью, больно ударило Кондрата по руке. Курсанты, понимающие, что за дверью может быть только кто-то из своих, от стрельбы удержались: целились всё же с намерением показать инструкторам свою бдительность, а не палить в кого ни попадя.
В следующий миг в комнату ворвалась разъярённая, словно фурия, девушка. Невысокая, с правильными восточными чертами лица, брюнетка. От природы красивая, в чёрном с красными вставками облегающем фигуру комбинезоне, она просто ввергла отделение в шок.
Прошло не меньше нескольких вечностей, пока до парней дошло, что девушка, не стесняясь применять нецензурную лексику, костерит их на чём свет стоит. Они же, глупо улыбаясь и не опуская винтовок, продолжали на неё пялиться. Ещё через какое-то время до «больных извращенцев» дошло, что оружие направлено туда же, куда и глаза.
И если винтовка Ивана смотрела девушке в лицо, то все остальные, кхм… в область сердца. А курсант Прудников, оказавшийся сзади, вообще собирался стрелять, скажем так, в мягкие ткани ног: наверное, хотел на корню пресечь возможное бегство.
– Кто детёнышам гамадрилов оружие доверил?! Где взрослые?! Убери винтовку, болван! – Девушка манерно, одним пальчиком, отвела ствол от своего лица.
Пройдя сквозь расступившихся курсантов, словно ледокол через однолетний лёд, у дверей брюнетка всё-таки обернулась. Но лишь для того, чтобы ехидно произнести:
– Идиоты, сейчас я про вас всё расскажу!
Подействовала ли на парней угроза рассказать «всё» или всё-таки вид удаляющейся стройной фигурки в чёрной коже, неизвестно, но курсантам хватило нескольких секунд, чтобы, забыв о приказе, ломануться следом за девушкой.
Перед Тором, сидящим в компании техника и двух докторов, вся компания вывалилась практически одновременно с незнакомкой. И стала свидетелем того, как она коршуном набросилась на Тора с упрёками:
– Твои раздолбаи меня чуть не убили! А дылда лапать лез! Похотливые животные! Только и могут, что пирожки жрать и в девушек беззащитных свои пукалки тыкать! А я вот перепугалась как…
– Отставить! – Привставший из-за стола Тор, отчаявшись вставить хоть слово, гаркнул во всю мощь своих лёгких.
К удивлению курсантов, скандалистка заткнулась на полуслове и даже вытянулась вместе с ними по стойке смирно.
– Белов, рассказывай.
– Так это, раздался стук в дверь, ну, громкий такой – бдыщь, бдыщь. Чуть дверь не треснула. Пока Кондрат открывал, мы проём на прицел взяли. А тут эта ненормальная выскакивает, Кондрата по руке огрела, а на нас лаяться начала.
– Кто, я?!
Девушка резко крутанулась на месте, поворачиваясь к Белому лицом. Причём скорость и плавность её движений курсантов неприятно поразили. Невольно рассматривая каждого встречного как потенциального противника, бойцы с удивлением поняли, что отнюдь не горят желанием задевать эту странную девушку с чуть раскосыми глазами.
– Мэй! Отставить!
Девушка извернулась с кошачьей грацией и уставилась теперь на Тора. С губ уже готова была сорваться колкая реплика, но красотка в последний момент смогла удержаться.
Впрочем, оказалось, что ей совершенно не обязательно открывать рот, чтобы оставить за собой последнее слово. Вильнув бёдрами, Мэй одним движением уселась на высокий верстак лицом к курсантам и, прекрасно осознавая, какое впечатление она производит на молодых парней, закинула ногу на ногу. А потом, насладившись наступившей тишиной и всеобщим вниманием, неожиданно рассмеялась и показала Тору язык.
– Ох, дочка, пороть тебя некому. Взять бы пруток ивовый да по голой жопе-то пройтись вдумчиво – вмиг бы вся дурь из головы выскочила. Здеся-то как раз справных воинов выучивают, чтоб, значицо, с ружом-то не расставались. Их похвалить надыть, а тебе всё хиханьки. Ох, придётся мне, старому, до Командира дойти.
По мере того, как седой техник, годившийся курсантам скорее в деды, чем в отцы, произносил свою речь, выражение лица девушки стремительно менялось. А после упоминания Командира внезапно оказалось, что на столе сидит не кошка, гуляющая сама по себе, а маленький котёнок с печальными глазами.
– Дядька Игнат, так я же испугалась. Я ж только хотела «здрасте» сказать, а этот, – рука девушки безапелляционно выстрелила в сторону Кондрата, – уже ручищу тянет. Прямо к горлу. – Девушка на миг замерла, оценивая, какое впечатление её слова произвели на присутствующих, и прежде всего на техника Игната. – А потом они в меня из винтовок, прям в упор. А вдруг у кого палец бы дрогнул? Вот и испугалась: вдруг выстрелят, умру же ни за грош. А мне же страшно, я одна, а их вон сколько…
– Всё, всё, затараторила, егоза. Слазь давай, хоть и не стол, а неча, прости господи, а то ведь и сам поперёк лавки-то разложу, не помогут тебе твои…
– Игнат, ты хоть не балабонь. Отделение, смирно! За проявленную бдительность выражаю благодарность!
– Служу Советскому Союзу! – как один грянули довольные курсанты.
– А! Орлы! Запомните, товарищи бойцы, враг коварен и хитёр, он может принять любое обличье! Задача любого коммуниста и комсомольца, а в особенности красноармейца, защитника Родины – руководствуясь мудрыми заветами партии и товарища Сталина, отстаивать завоевания Великой Октябрьской революции до последней капли крови, отдать жизнь за страну Советов! Бдительность и ещё раз бдительность!
– Кхм… – Доктор достаточно громко перебил патетическую речь Тора, переключая внимание всех присутствующих на себя. – Нужно признать, Мэй всё-таки не враг, да и, насколько я помню, Командир всегда говорит, что за Родину нужно не свою кровь проливать, а врагам кишки выпускать. Я прав, Тор?
– Оно, конечно, так, Карл Густович, кишки-то кому другому намного сподручней, чем себе. – Инструктор строго посмотрел на курсантов. – Но если нужно, если того требует обстановка, любой из нас за светлые идеалы коммунизма, за товарища Сталина, за наше Советское государство отдаст жизнь, не задумываясь. Вот о чём я, товарищ доктор. Правильно я говорю? – Тор опять обратился к так и стоящим плотной группой, но по стойке смирно, парням. – Мэй для них – человек незнакомый, одетый весьма… хм… странно, вот они винтовки-то и похватали. Как по уставу положено. Верно, бойцы?
– Так точно!
– Вот и я говорю, пару раз всыпать бы по мягкому месту, для вразумления, – влез со своим виденьем ситуации пожилой техник Игнат.
– Так давайте знакомиться. Это Лин Мэй, – достаточно бесцеремонно перебил Игната доктор Эмих.
В отличие от Игната, который считал Мэй обычной сопливой девчонкой, и даже Тора, знающего, что девочка – тренированный рукопашник и стрелок, Карл Густович по долгу службы, так сказать, был вовлечён в судьбу молодой китаянки намного больше, чем хотелось бы ему самому.
По его глубокому убеждению, изящная девушка с большими тёмно-зелёными глазами и иссиня-чёрными, по плечи стриженными волосами была одним из самых опасных существ на территории базы. И дело было даже не в том, что, имея кукольную внешность, Лин Мэй вот уже почти год с фанатичным упорством изучала некоторые очень специфические дисциплины, а в том, что у неё практически отсутствовали социальные якоря, а представление о добре и зле было ещё более специфическим.
А учитывая, что слова о специфических навыках и отсутствии якорей в полной мере относились и к Юи Минчжу…
Двух испуганных до колик пятнадцатилетних китаянок Командир привёз после одной из своих бесчисленных командировок, где-то девять месяцев назад. Привёз и очень нервно реагировал на все вопросы об обстоятельствах столь неожиданного приобретения.
Пару месяцев китаянки, кроме занятий по рукопашному бою и стрельбе, знать ничего не желали и с таким упоением учились убивать, что у Командира закрались сомнения в их душевном здоровье. Но с приездом Александры Сергеевны, которая с фанатичным рвением взялась наводить порядок во всём, что касалось питания, ситуация стала постепенно выправляться.
Некрасова уговорила Командира оформить девочек работниками на кухню, чтобы у них появилось занятие, кроме тренировок, да и вообще стала заботиться о них, как о родных дочках, не делая различия между Юи, Мэй и Анечкой.
Инстинктивно почувствовав, что повариха искренна в своих чувствах, китаянки постепенно оттаивали и сами начали относиться к Александре Сергеевне как ко второй маме, а к Ане как к сестре. Окончательно лёд был растоплен, когда Командир, неизвестно как проведав, устроил для Некрасовой и её «дочек» праздник драконьих лодок – один из самых любимых китайцами праздников.
Днём женский коллектив катался по речке на ярко раскрашенных лодках, а на ужин Александра Сергеевна подала к столу сделанное на русский манер праздничное китайское кушанье цзунцзы – клейкий азиатский рис со свининой, завёрнутый в капустный лист и сваренный на пару.
Сначала всхлипнула Мэй, Юи её поддержала, и плотину прорвало – девушки разрыдались. А потом, постоянно сбиваясь на английские и китайские слова, девочки рассказали свою историю.
Из путаного рассказа выходило, что где-то в западной Польше несколько нехороших людей собрались обсудить свои нехорошие дела, никак не идущие на пользу молодому Советскому государству. Командир погрозил им пальчиком, вследствие чего нехорошие люди скоропостижно скончались на месте. А две девочки-рабыни, привезённые в качестве подарка хозяину поместья, перешли в разряд свидетелей. Оставить их там Командир не имел права, погрозить пальчиком не поднялась рука.
Неизвестно, чего ему это стоило, но Командир на свой страх и риск привёз их сначала в Союз, а потом и на базу. По косвенным признакам Карл Густович предполагал, что по этому поводу Командир имел неприятный разговор в НКВД. С кем он разговаривал и какие слова нашёл, неизвестно, но девочки остались.
И, как уже было сказано выше, на удивление целеустремленно взялись осваивать рукопашный бой, стрельбу, вождение и другие «школьные» дисциплины, которыми их нагрузили, просто чтобы было меньше свободного времени. Успехи были столь очевидны, что программу обучения девушек изменили. Если раньше они занимались по программе прикрытия – «Медведи», то на данный момент они проходят полный курс – «Оборотни». Добавились языки, актёрское мастерство, радиодело и многое другое.
Полностью личные дела китаянок видел, наверное, только Командир. Частично, в пределах своей компетенции, Пласт, капитан Октябрьский, меньше десятка инструкторов, ведущих спецдисциплины, и он, доктор.
«Устранение высокопоставленных чиновников вероятного противника на азиатско-тихоокеанском театре военных действий» – всплыли сухие строчки специализации китаянок. Спецдисциплины – малогабаритное колющее оружие, яды, акупунктурный массаж.
Спасти их, с огромным риском вывезти из оккупированной Германией Польши, наплевав на все приказы и инструкции, а потом начать лепить из практически детей оружие для будущей войны – это было далеко за гранью понимания Карла Густовича. А ведь он и раньше не был идеалистом, наоборот, считал себя нигилистом и циником. Но по сравнению с Командиром они все тут детишки из церковного хора.
Карл Густович не без причины подозревал, что для Командира ни рубиновые ромбы, ни тем более шпалы не являются сколько-нибудь значимым препятствием. «А может быть, и на звёзды не посмотрит», – подумал доктор. По крайней мере, одного кандидата он знает точно. Какими бы стальными ни были нервы у Командира, но начальнику ГАУ КА маршалу Кулику неоднократно удавалось доводить его до бешенства. Последний раз, как он понял, речь шла о каких-то бронебойных снарядах, которые по каким-то причинам не выпускаются в нужном количестве.
Сразу вспомнился один из помощников начальника Пензенского аэродрома, где они устроили перевалочную базу. Наглый молодой человек, если не изменяет память, в звании капитана, тогда их почему-то невзлюбил и всеми способами пытался выжить с аэродрома. Карл Густович в это время как раз занимался завозом медоборудования и был, можно сказать, в гуще событий. Так вот, очень уж вовремя этого помощника избили и ограбили какие-то бандюки. Причём избили сильно, капитана пришлось демобилизовать.
Странностей в ограблении было предостаточно. Первое, преступление было совершено днём в центре города, в нескольких шагах от центрального военкомата. Второе, грабитель подошёл сзади, первым ударом в голову вырубил жертву, а вторым, совершенно не обязательным – по печени – сделал капитана инвалидом. У ещё падающего тела молниеносно вытащил бумажник и растворился в ближайшей подворотне, прежде чем свидетели смогли что-либо предпринять.
Разумеется, взбешённые столь наглым, просто-таки демонстративным разбойным нападением сотрудники угрозыска Пензы подняли всё уголовное дно города на уши и несколько раз провернули против часовой стрелки. Сыщики Государственной безопасности под началом капитана Горелкина до упора отрабатывали шпионское направление. Но ни те, ни другие грабителя так и не нашли.
Новый помощник оказался самым обычным служакой, и никаких особых проблем с ним не было.
От размышлений, какую роль в судьбе аэродромного помощника сыграл Командир, мысли доктора перескочили на его смертельно красивых подопечных.
В том, что случилось, во многом была и его, доктора Эмиха, вина. Ну и, конечно, спешка: который месяц все работают как проклятые. Честное слово, иногда думаешь: «Быстрей бы война». Командиру хорошо, он не сомневается – он «знает». А каково остальным?
Да и старались не лезть к ним в душу. Как же, чуть не стали рабынями – для советского человека дико и даже как-то неприлично. И потом казалось, что всё нормально. Нет, конечно, странности их поведения бросались в глаза.
Во-первых, девочки со всем максимализмом возраста и восточного воспитания воспринимали Командира, как центр своей вселенной. Карл Густович не сомневался, что по его жесту они бы с одинаковой лёгкостью вонзили отравленный стилет (не забываем специализацию) как в себя, так и в любого другого.
Во-вторых, они обожали строить глазки и флиртовать с бойцами, обламывая их в последний момент. Конечно, в присутствии Командира это были две скромные паиньки, а вот в его отсутствие это были две плохо управляемые фурии. И если старшая в этом тандеме была девушкой относительно спокойной и рассудительной, то младшая – просто генератором неприятностей, импульсивная и обидчивая.
Десятка два человек на базе, включая самого доктора, воспринимались как члены семьи и могли с разной степенью эффективности контролировать и направлять эти сгустки энергии. Хрупкие брюнетки с неотразимой чуждой красотой, несмотря на загруженность по шестнадцать часов в сутки, умудрялись находить себе жертву с постоянством компасной стрелки.
Опасность тогда недооценил не только Командир, загруженный выше головы и видящий их далеко не каждый день, но и все остальные. Приняв постоянный штат части как родственников, девочки оттачивали свои коготки мягко, не заходили за определённые границы, так что общаться с ними было приятно, и лёгкий флирт даже льстил самолюбию молодых инструкторов, большинству из которых было чуть за двадцать. А беспокоиться за их безопасность даже не приходило в голову.
Все тогда решили, что девочки всего лишь какое-то время провели в качестве приготовленного постельного подарка. Причём подарка, которым не успели воспользоваться: при осмотре выяснилось что м-м-м… девичья честь не пострадала, да и следы какого-либо насилия или побоев отсутствовали.
Психолог хренов, костоправ. Ладно остальные – Александра, Тимофеич, – у них свои заботы, а вот он, дипломированный специалист, прохлопал все признаки. Взять хотя бы то, с каким остервенением они начали учиться убивать. Сложно было догадаться, что китаянки рассказали только часть своей истории?
А ведь пример-то перед лицом был. С таким же яростным удовольствием и повариха в тире жжёт патроны пачками, и хотя больших успехов в стрельбе не достигла, но вот душевное равновесие ей это занятие явно восстанавливает.
Никому и в голову не пришло, что старинный замок, расположенный в живописном местечке Костшин, что в окрестностях Познани, стал местом, где разыгрался лишь финальный акт их злоключений, а началась история примерно шестью месяцами ранее в оккупированном Японией Китае. Точнее, в предместьях города Нанкин, где очень не вовремя, на свою беду, оказались семьи девушек.
Под предлогом борьбы с партизанскими отрядами «Хун-Цзян Хуэй» («Красные винтовки») императорская армия Японии проводила массовые расстрелы гражданского населения. Не минула эта участь и семьи Лин Мэй и Юи Минчжу. Девушек же спасло желание одного японского офицера немного подзаработать, в результате чего их продали в один из крупнейших публичных домов Азии, который сами японцы скромно называли «Станцией утешения Синономэ». Разумеется, не забыл офицер передать и документы, подтверждающие благородное происхождение живого товара, что существенно повышало его стоимость.
К сожалению хозяев борделя, происхождение, так повышающее ценность девушек, сыграло с ними злую шутку. Негодницы пытались кусаться и царапаться, но не желали утешать японских военных. Нет, конечно, если бы речь шла о каких-то солдатских подстилках, то всё бы разрешилось парой выбитых зубов или сломанных рёбер. Но девственность девушек, в чьих венах течёт пусть очень разбавленная, но кровь династии Цин, предназначалась для высшего генералитета и адмиралитета. А тут царапанье, кусание и угрозы убить клиента абсолютно неприемлемы.
Девушек избили и оставили без воды и пищи. Но ситуация сложилась патовая: маленькие неблагодарные дряни не желали подчиниться общим правилам, а калечить товар, уменьшая его стоимость, не желала управляющая борделем.
Неизвестно чем закончилось бы это противостояние, но девушкам в каком-то смысле повезло: на следующее утро на пороге «Станции утешения» появился герр фон Шварц, который искал особый подарок для своего старого друга. Он и приобрёл девушек за довольно кругленькую сумму.
Во время продолжительного путешествия герр Шварц развлекал себя тем, что подробно рассказывал надёжно связанным девочкам про их будущего хозяина, польского графа Станислава Кенгофа.
Родился Станислав в богатой семье, родословная которой корнями уходила ещё во времена испанского разграбления империи Майя. Основатель рода, марран Якоб Абел, был человек хваткий, смелый и дальновидный, поэтому часть состояния, нажитого на матросах, возвращающихся из Нового Света, он обменял на приставку «дель» к своей фамилии. Благо в многочисленных карликовых королевствах и герцогствах Италии несложно было найти сюзерена, срочно нуждающегося в золоте. Конечно, пришлось поменять имя и веру, но статус капеллана ордена Воротника Благовещения, основанного ещё в 1353 году от рождества Христова герцогом Савойским Амадеем VI Зелёным, окупал все неудобства.
За последующую почти половину тысячелетия предки владельца Костшинского замка переживали и взлёты, и падения, роднились с монархами и бежали в изгнание, предавали сюзеренов и были не единожды преданы вассалами. Менялись титулы и подданство, а бывало, и вероисповедание, заключались союзы, плелись заговоры. В общем, шла обычная жизнь европейских аристократов.
В конце XVIII века старшая ветвь рода во главе с патриархом маркизом ван Эгмонтом перебралась в Северную Америку, поближе к вложенным в молодые американские штаты капиталам. А младшая ветвь, возглавляемая к тому времени графом Александером Кенгофом, прочно обосновалась в Польше.
Разумеется, граф, как истинный европеец и либерал, поддержал и антирусские волнения 1830–1831 годов, и мятеж 1863 года. В обоих случаях не поддержанные широкими слоями населения сепаратистские выступления провалились, но старший Кенгоф, обиженный возложенным на него в качестве наказания двадцатипроцентным сбором, приложил все силы для налаживания тесных связей с представителями Пруссии.
К сожалению, и дед, и отец нынешнего графа уделяли политике намного больше внимания, чем продолжению рода, и сейчас Вячеслав Кенгоф был последним представителем младшей ветви некогда многочисленного рода. Будучи с детства окружён заботой и вниманием со стороны уже немолодого родителя, Станислав вырос в пресыщенного, с болезненным самолюбием мужчину.
Довольно рано попробовав секс и быстро перебрав многочисленных служанок, наследник начал экспериментировать, пытаясь определить рамки дозволенного, благо за деньги можно найти сексуального партнёра любого цвета кожи, пола и возраста. А фактически втоптанная в голод странами Антанты Веймарская республика была одним огромным борделем, где проституция приняла воистину колоссальный размах.
После нескольких с трудом улаженных скандалов, когда партнёры, а точнее жертвы Станислава попадали на больничную койку, старый граф пригрозил сыну не только вычеркнуть того из завещания, но и полностью прекратить финансирование. После этого, казалось, молодой граф взялся за ум и даже поступил на службу. Увы, скоропостижная смерть отца помешала продолжению его карьеры.
Станислав Кенгоф подал в отставку и вернулся к управлению многочисленной собственностью, разбросанной по всей Польше. К этому времени он уже понял, что играть в бога лучше не с арендованными на время игрушками, а с теми, которые находятся в его собственности и за пределы поместья ни в коем случае не попадут.
В глазах соседей и общественного мнения граф оставался завидным женихом, в меру образованным и не чурающимся благотворительности молодым человеком, ведущим скромный образ жизни и увлекающимся разведением доберманов. О небольшом крематории, со временем появившемся в подвале замка, кроме Станислава знал один слуга, привезённый из Штатов, и догадывалось несколько офицеров германской разведки.
Самому же Станиславу становилось всё труднее получать удовольствие. Какая, скажите, радость в сотый раз, например, охаживать кого-то плетью, если в ответ слышишь только стоны да мольбы о пощаде? Скукота. Поэтому с годами граф Кенгоф, во-первых, перешёл на психологическое насилие, оставив минимум физической боли, а во-вторых, старался находить, так сказать, крепкие орешки, которые было бы интересно ломать.
Герр Шварц с большим удовольствием и подробностями рассказывал, как граф добивался абсолютного подчинения, сколько интересных экспериментов он провёл над своими «пациентами» и какие смешные вещи они вытворяли по его желанию.
Так что выбрал он их прежде всего за характер и родословную, как породистых сучек. Герр Шварц уверен, что они порадуют графа стойкостью духа, и он проведёт множество счастливых минут, а может быть, и часов, ломая их. Ну а красота и девственность, с некоторых пор ставшие такой редкостью как в Германии, так и в Польше, – просто приятное дополнение.
Подробности, которые смаковал рассказчик, не оставляли сомнений, что он говорит правду и прекрасно знаком с этой стороной жизни графа. Не реши девушки ещё в Шанхае попытаться убить того, к кому их везут, они нашли бы способ покончить жизнь самоубийством. Но судьба распорядилась иначе.
В графскую спальню заглянул не просвещённый польский аристократ, а северный варвар, слуга красного императора. И вместо ночи утончённого удовольствия двум китайским принцессам пришлось, наскоро одевшись в мужское платье, бежать в полную опасностей ночь. И добежали они аж до советской военной базы в лесах Поволжья, где их научили профессионально убивать.
Нет ничего удивительного, что после всего пережитого и владея столь специфическими навыками, девушки вляпались в неприятности.
С прошлым набором курсантов на базу прибыл невероятно сильный и нелюдимый младший сержант. Отделение сразу стало недолюбливать его: побаивались или что-то ещё, но отношения были прохладными. Впрочем, учился сержант прилежно, не конфликтовал, и претензий к нему не было. Неприязнь вылилась в не очень приятный позывной – Горилла.
То ли насмотревшись, как китаянки флиртуют с другими, то ли потеряв самоконтроль от долгого воздержания, Горилла подкараулил одну из девушек, совершив тем самым первую ошибку, предопределившую все последующие события. Вероятно, он думал, что рост под два метра, более ста килограммов живого веса и три недели занятий рукопашным боем дают ему преимущество, и схватил девушку сзади за плечи, не озаботившись её желанием.
Обе приходили в бешенство от физического контакта, делая исключение для Командира, поварихи, доктора и инструкторов в рамках необходимого обучения. Сохраняя самообладание, старшая всё-таки не взялась сразу за ножи, а в прыжке нанесла шоковый удар темечком в лицо, сломав курсанту нос. Для любого другого этого было бы достаточно, но из-за по-звериному высокого болевого порога младший сержант только разозлился. Взбешённый, он впечатал китаянку в стену так, что лопнула доска.
Вторая фатальная ошибка заключалась в недостаточной информированности Гориллы. Позывные девочек были Эфа и Гюрза, и змейки практически никогда не выпускали друг друга из поля зрения. Стилет, направленный изящной ручкой, вошёл снизу вверх в основание черепа, груда мяса опала на пол, даже не успев ничего понять или почувствовать.
Младшего сержанта закопали, а девушкам запретили приближаться к курсантам. Помимо этого были и другие санкции, в том числе и коснувшиеся внешнего вида. В частности, запрет на свободное ношение «комбинезона будущего», в котором Мэй сейчас и щеголяла. Вообще, из-за него разгорелось целое противостояние между Командиром, китаянками и поварихой.
Увидев предложенный Командиром первоначальный вариант, Александра Сергеевна нашла в себе силы не упасть в обморок и заявила, что девушки наденут эту срамоту только через её труп. Вариант, предложенный самой поварихой, напоминал монашеский балахон и был категорически отвергнут уже самими её воспитанницами.
В итоге был сшит некий компромиссный вариант, от которого всё равно у человека неподготовленного, а пожалуй, и подготовленного тоже, мозги отшибало начисто. Так что глупо пялящиеся в спину Мэй парни ещё хорошо держались.
Выходило, что китаянка сейчас нарушала как минимум два правила, и Карл Густович хотел бы знать причину.
– Знакомьтесь, это Лин Мэй. Она, можно так сказать, воспитанница нашей части. И сейчас она нам всем расскажет, что она тут делает и почему так одета.
Ещё не закончив говорить, по расплывающейся улыбке и хитро заблестевшим глазам доктор понял, что оправдание («отмазка» по меткому выражению Командира) у змейки заготовлено.
– А я не успела, я товарища Командира встречала.
Интонации бархатного, с очень мягко произносимым «р» голоса завораживали и намекали, что этой причины более чем достаточно для оправдания любого поступка. И приставать к девушке со всякими пустяками глупо.
Увы, к большому сожалению Мэй, доктор Эмих прекрасно знал её уловки, да и возраст уже давал ему некоторый иммунитет к женскому очарованию.
– И что? Он ещё утром прилетел.
Ресницы Мэй задрожали, и прямо на глазах роковая красотка стала превращаться в обиженного ребёнка, готового расплакаться.
– Я тёте Саше помогала.
– Ага, ты мне ещё слезу пусти тут! Попрошу на опыты тебя отдать, раз ослепла!
– На опыты?! Ослепла?! – На доктора посмотрели все, включая оторвавшихся от созерцания форм китаянки курсантов.
– А куда же, если ты меня от Льва Марковича отличить не можешь? Или, по-твоему, здесь урок актёрского мастерства?
Карл Густович не забыл время, проведённое с отребьем на портовых складах Казани, и прекрасно знал, когда нельзя показывать страх. Не то чтобы он всерьёз опасался за свою жизнь или здоровье, но в отношениях со «змейками» совершенно интуитивно выбрал роль этакого злого гения, в свободное от работы время создающего своего гомункула и постоянно нуждающегося в новых подопытных.
Хотя ни Юи, ни Лин, в отличие от доктора Баха, никогда не читали произведение Мэри Шелли, за приключениями Чуи Чубайса девушки следили с не меньшим интересом, чем все остальные. И что из себя представляет боевой биологический голем, понятие имели. Конечно, в то, что доктор создаёт какого-то монстра, они не верили, но… Багаж знаний шестнадцатилетних китаянок не был достаточен, чтобы быть уверенными в этом наверняка.
– Куртка где?! А?! Тебе что было сказано?! Ты, вообще, что тут делаешь?
– Я?! Я этих проглотов, – кивок в сторону курсантов, – от голода спасаю. Тёть Саша сказала: «Езжай срочно, отвези им мясо».
– Какое мясо?
– Обычное, коровье и свиное. Кости какие-то, целый мешок, мы с Юи кое-как закинули его на квадрик.
– Кости? Так это не для еды, это для опытов. – Доктор Эмих плотоядно ухмыльнулся. – И где он? И, кстати, где Юи?
– Юи?..
– Да, Юи.
– Вы разве не знаете, доктор? Она так боится, что вы заберёте её в свою лабораторию, что шарахается от каждого шороха и прячется от собственной тени. Давайте помолчим.
Мэй обвела всех взглядом, заговорщицки улыбнулась и приложила палец к губам.
Звук передёргиваемого затвора, раздавшийся в тишине где-то за спинами курсантов, показался оглушительным.
Очень медленно повернувшись, парни расступились, и в образовавшемся коридоре стала видна вторая, в отличие от первой коротко стриженная китаянка, приставившая пистолет к затылку Кондрата.
– Паф! – Девушка подула на ствол ТТ, сдувая воображаемый дымок, и картинно убрала пистолет куда-то под кожаную куртку. – Я здесь уже целую вечность торчу, могла бы всех… – Девушка характерным жестом провела ногтем большого пальца по своей шее. – Ты, Тор, не забудь им вторую благодарность вынести, за бдительность.
– Я им объявлю, ты, Юльчик, не сомневайся, так объявлю…
– Ну и хорошо, а мы пошли. У нас дела. Важные.
Уже почти скрывшись за дверью, ведущей в столовую, вторая китаянка, одетая в очень интересную куртку, обернулась:
– Чуть не забыла… Мешок с ногами на столе. И это… Дверь закройте, бдительные.
Звонкий задорный смех внезапно наполнил помещение звучанием двух серебряных колокольчиков, и через несколько секунд так же внезапно стих, растворившись в пространстве ангара, обильно заполненном мужским железом. А курсантов ещё долго не покидало странное чувство прикосновения к тайне. Конечно, кроме Ивана Жукова, которому было плевать на все тайны мира – он просто влюбился.

Барс уходит в отрыв

Капитан Октябрьский с красивым и грозным позывным Барс внимательно наблюдал за Командиром, неспешно расставляющим на столе кофейные принадлежности. Золочёный фарфор с изумрудными узорами смотрелся на тёмной поцарапанной столешнице, как фрейлины императрицы на митинге работниц завода «Красное Сормово». Командир не раз говорил, что надо бы отдать эти чашки в какой-нибудь музей, да руки никак не доходили.
Впрочем, в данный момент красота посуды капитана интересовала мало, важнее был сам факт приготовлений, который однозначно указывал, что разговор будет непростым. Командир угощал кофе только в крайних случаях, когда ему самому для разговора требовалась максимальная концентрация. А просьба к ключевым инструкторам собраться и подождать окончания их с Андреем разговора вообще беспрецедентна. О чём настолько важном они могут говорить?
Андрею приходило на ум только то, что он не справился, и его заменят более квалифицированным спецом. Правда, против этой версии как раз говорят выставленные чашки и кофейник. Как правило, Командир не тратит по два часа на не оправдавших доверия и кофе с ними не пьёт. Да и «косяков» Андрей за собой не помнит. Тогда что?
– Сахар будешь?
– Нет.
Андрей не отказался бы от хорошей порции коньяка, но Командир в мирное время употреблял алкоголь несколько раз в год по великим праздникам.
– Правильно. Сахар – белая смерть.
Командир не спеша, аккуратно разлил кофе по чашкам и двинул одну в сторону Барса. По кабинету поплыл резкий пряный аромат. Андрей не любил этот горький, как дёготь, напиток, но признавал, что мозги кофе прочищает будь здоров. Поэтому и пил его как лекарство, не опускаясь до всяких там добавок.
– Кстати о птичках. Глянь вон в тот ящик, какую я игрушку привёз.
– Этот?
– Да.
– Интересненько! Смотрю, коротковат он для винтовочки-то, а для пистоля большеват.
– Да ты глянь, не гадай, там просто защёлки.
Андрей открыл ящик, обитый изнутри чёрным бархатом, достал «игрушку» и завис. Хотя понятие «когнитивный диссонанс» появится только через шестнадцать лет, именно его Барс и испытал, держа в руках не игрушечное, а самое настоящее боевое оружие. Только вот непонятно, то ли это оружие было уже из будущего, то ли ещё из прошлого.
Андрей прекрасно знал, что самострел – оружие не просто устаревшее, а, можно сказать, древнее. Ещё той допороховой эпохи, когда мужчины, облачённые в броню, предпочитали убивать себе подобных остро заточенным железом, сойдясь с врагом лицом к лицу. Мнением тех, у кого денег на броню не было, как правило, не интересовались.
Вильнувшая мысль вернулась к тому орудию убийства, что он держал в руках. Без сомнений, это арбалет, но вот назвать его древним или устаревшим при всём желании невозможно. А если положить рядом карабин Мосина, пожалуй, именно тот и будет выглядеть как бедный родственник.
Примерно метровое чёрное матовое ложе с анатомическим прикладом и пистолетной рукояткой было вооружено изогнутыми раздвоенными дугами, на концах которых были закреплены блоки. Через блоки, причём не круглые, а сложной, напоминающей дырявый овал, формы, проходила довольно толстая, из витого шнура тетива, которая, в свою очередь, при натяжении фиксировалась замком где-то над пистолетной рукоятью. Ещё выше, над фиксирующим тетиву запором, находился оптический прицел, в котором Андрей опознал поступивший в прошлом году на вооружение КА прицел ПУ 91/30.
В целом арбалет производил впечатление современного и мощного оружия, опередившего время. А главное, он был красив той грозной красотой, которая сразу замечается людьми, жизнь которых во многом зависит от умения этой красотой владеть.
Андрей, не задумываясь, приложил приклад к плечу и прицелился в стоявшую на полке модель гаубицы М-30. Оптический прицел рывком приблизил перспективную арт-систему, и капитан мягко нажал на спусковой крючок, освобождая тетиву.
«Трень», – еле слышно пропела тетива, как будто недовольная тем, что её обманули, не зарядив болт.
– Нравится? – Командир, чуть откинувшись в кресле, с интересом наблюдал за Андреем, не переставая помешивать кофе маленькой серебряной ложечкой.
– Командир, а что это?
– Ха! А на что похоже? Табурет?
– Не, ну я вижу, что это арбалет. Только он, как бы сказать, скорее подходит этому ушастому, ну, эльфу, который у Захара в комнате висит.
– Хм, пожалуй, подходит. Но ушастый в этот раз подождёт. Глянь, что там сбоку.
Андрей повернул оружие и присвистнул. На прикладе, ближе к спусковому крючку (как он раньше не заметил?) красовалась выполненная старославянской вязью темно-зелёная надпись: «Скиф-32МС»
– Охренеть! Да Скиф как увидит это – свой лук съест.
– Думаешь? Здесь что, стали плохо кормить?
– Кормят тут по-прежнему на убой. Только не бывает таких самострелов.
– Не бывает так не бывает. Значит, нам это снится. – Командир усмехнулся и отхлебнул кофе. – Впечатлён?
– Не то слово. Это что, теперь, выходит, нам ещё и его, – капитан потряс арбалетом, – изучать?
– Нет.
– Почему?
– Кофе пей.
Андрей покрутил головой, выбирая, куда положить «игрушку», не нашёл ничего подходящего и бережно опустил арбалет прямо на стол. Двумя ладонями взял чашку несерьёзного жёлтого цвета, поднёс к лицу, чуть коснулся кофе губами, проверяя, насколько горяч, и одним глотком ополовинил её.
– Горький.
– Так не мёд. Хочешь знать, почему этот арбалет нам не подходит?
– Ну да, хотелось бы.
– Прежде всего, цена. Именно в этот экземпляр вложено столько усилий, что, наверное, легче было бы самолёт построить. Каюсь, подкинул я идею немного модернизировать арбалет одному авиационному КБ. Подошёл к конструкторам, не к главному, а к тем, что помоложе. Так, мол, и так, вы и инженеры одни из лучших, и металлисты у вас сплошь золотые руки, хоть седьмой разряд давай, неужели какой-то лук к палке не приделаете? Парни увлекающиеся, согласились: «Говно вопрос, завтра приходи». Более вежливо, конечно, ответили, но смысл был именно такой.
– Ха! Что-то мне подсказывает, что за сутки они не успели. Я прав, Командир?
– Нет, ну идею блоков они сразу схватили, но вот реализовать… Видишь число тридцать два на прикладе? Оно же неспроста. Первый раз они меня чуть не прибили примерно на пятнадцатой попытке, когда что-то стало у них получаться. А я по глупости возьми и скажи, что, вероятно, скорость болта будет больше, если блоки будут овальные. Идея-то оказалась верна, видишь, сейчас они какой сложной формы. Но вот сколько я от наших славных авиастроителей нового про себя узнал, пока у них что-то путное стало получаться! Зато когда сделали, когда опробовали, чуть от гордости не полопались. Как же, нигде в мире такого нет, первые додумались.
– То есть, я так понимаю, тридцать вторая попытка увенчалась успехом?
– Как бы да, по крайней мере, мне так сказали.
– Командир, но ведь при массовом выпуске цена будет совсем другой, во много раз меньше.
– Конечно, но всё равно останется достаточно большой, думаю, на уровне снайперской винтовки. Много точной обработки, дюралюминий, твёрдые породы дерева. Но главное, конечно, не цена.
– Испытали? Хуже винтовки?
– Товарищ капитан! Я вам и без всяких испытаний скажу: никакая тетива с огнестрелом не сравнится.
– А чего ж тогда возились столько? Совсем никаких преимуществ?
– Почему же, одно точно есть: стреляет арбалет практически бесшумно. Вообще, раз это Скифу подарок, ему и поручу по лесу побегать, пусть даст экспертную оценку. Правильно?
– Правильно. А всё-таки какие у него ТТХ?
Барс не удержался, опять приложил приклад к плечу, направил арбалет в сторону окна и прицелился. Иметь возможность стрелять бесшумно крайне много значит для любого разведчика или диверсанта. Ради этого можно пожертвовать и скорострельностью, и кучностью боя, и бог его знает чем ещё.
Капитан резко, с излишней силой нажал на спусковой крючок.
«Трень», – снова сказала тетива, удивляясь тугодумству этого водяного облака с вкраплениями углерода.
– Андрей, не мельтеши. – Командир встал и, обогнув стол, подошёл к открытому ящику. – ТТХ, ТТХ, дались тебе эти ТТХ… Начальная скорость стрелы – больше ста метров в секунду. С оптикой, – Командир наклонился, что-то доставая, – в ростовую мишень можно попасть со ста – ста пятидесяти метров. А можно не попасть, особенно если порыв ветра будет. Убойная сила – вот тут всё очень неоднозначно. На данный момент мы изготовили четыре типа боеприпасов, причём два в единственном экземпляре. Держи, стрела дюралюминиевая, вес – семьдесят граммов, длина – пятьдесят четыре сантиметра. Клади на стол.
Барс осторожно взял тонкую оперённую стрелу с бритвенно острым наконечником.
– Андрей, не спи! На вот болт. Вес – триста семьдесят граммов, длина – двадцать семь сантиметров, сталь. Да не тискай ты его, как красну девицу, наиграешься ещё.
Дождавшись, когда цельнометаллический болт ляжет рядом с вдвое более длинной и втрое более тонкой стрелой, Командир продолжил:
– Вот, зацени шедевр – болт-шприц.
– Яд? А на фига? – Андрей вопросительно посмотрел на Командира.
– По свиным тушам пуляли и болтами, и стрелами. С одной стороны, хорошо всё, кость пробивалась только в путь. А с другой – скорость стрелы вызывает опасения: она всё же в восемь раз меньше, чем у той же «мосинки». Понятно, что это значит?
– Хм… Выходит, даже смертельно раненный часовой успеет поднять тревогу?
– Скорее всего, да.
– Ясно, а что за яд?
– Нервно-паралитический, по воздействию напоминает яд кобры, парализует органы дыхания.
– Много?
– Десять кубиков, чтоб наверняка. Сам понимаешь, на людях не проверяли. А болт этот собрали в единственном экземпляре.
– А на ком испытывали, Командир?
– На макаках, чтоб им в свой обезьяний рай попасть.
– Так вроде у них души нет.
– По хрен. Для тех, на ком лекарства и прочую химическую дрянь испытывают, должен быть рай, обязательно должен.
– Командир, а четвёртый боеприпас? Что-то совсем убойное? – Андрей решил не развивать тему посмертия макак.
– Ха, угадал. Держи.
Командир протянул Андрею стрелу раза в два толще первой, тупую, но зато с резьбой на конце, и шар сантиметров семи в диаметре.
– Это что?
– Смотри, шар накручивается на стрелу. Видишь, в навершии тоненькие штырьки? Это контакты. Взрыватель по типу морской мины, но, опять же, ручная работа, собирали люди с высшим инженерным образованием. То есть жутко нетехнологично и дорого. Цена этого болта, наверно, будет как раз с броневик. Ладно, это потом будем решать. Сейчас задача Скифа – проверить баллистику, так что взрыватель хоть и есть, но в этой болванке его нет. Понятно?
– Ну как бы да.
Командир строго посмотрел на Андрея.
– И что тебе как бы понятно?
– Ну, выходит, арбалетом можно что-то типа гранаты прицельно на пятьдесят-сто метров запулить.
– Теоретически да, есть теперь у нас на каждую вражину свой болт с резьбой, а вот практически посмотрим, что Скиф скажет. Не знаю я, честно говоря, можно ли в современной войне самострел использовать. Если будет польза для спецопераций, то просто замечательно. Если нет – ничего страшного, это всё-таки подарок, прежде всего.
– Ну, как по мне, польза будет. В горах, например, или при переправе: тросик зацепить и через реку какую или овраг перекинуть.
– Посмотрим, Андрей. Посмотрим.
– Командир, а эти авиаконструкторы неужели вот так просто согласились нам его сделать?
– Ага, счаз! Эти коварные демоны мало того, что захапали себе все чертежи и арбалета, и эксцентриков, так они ещё Валеру на месяц вытребовали.
– Валеру? А как они про него узнали?
– Это правильный вопрос. – Командир заулыбался во все тридцать два зуба. – Я им и слил информацию. Спросишь зачем?
– А не спрошу, догадываюсь. Интересно только, что ты, Командир, им показал, чтобы они наживку заглотили.
– И опять правильный вопрос, товарищ капитан. Принёс я им, значит, папочку с эскизами. Ну, подошёл, понимаешь, художник творчески, кроме собственно арбалета нарисовал несколько, скажем так, персонажей, которые из него стреляют. Разве ж это преступление?
Командир, ухмыляясь, вытащил из стола несколько больших листов бумаги и передал один Андрею.
– Вот, например, карандашный набросок «Ивануэль Грозный убивает своего сына». Вот скажи мне, чего они так перевозбудились? Ну, подумаешь, дуэль Высших эльфов на арбалетах. Это, кстати, предусмотрительно сделанная копия, оригинал мне не отдали.
– Шикарно. А на остальных что?
– Эту вот Валера обозвал «Охотницы на привале». – Командир передал Барсу следующий лист.
Три однотонно-серые охотницы, с телами, чуть прикрытыми ремнями, накачанными, играющими мускулатурой, вызывали резкий выброс тестостерона. Клыкастые, нарочито прорисованные орочьи морды впечатление почему-то не портили, а наоборот, придавали картине какую-то дикую энергетику.
– Ну, Командир, это удар ниже пояса! Во всех смыслах ниже, даже меня проняло! Бедные конструкторы!
Взгляд невольно цеплялся за поджарые фигуры охотниц, и Андрей сосредоточился на подсчёте черепов, которыми была украшена пещера, выбранная орчихами для привала.
– Согласен, мощно получилось. Всё-таки у Валеры талант.
– Командир, не томи, чего там дальше-то?
– А вот этим я их припечатал. Смотри первый рисунок. Вроде всё просто: гномы из стационарных арбалетов фигачат в дракона стрелами, заполненными магией. Вроде сказка, и к авиации никакого отношения не имеет. Да?
– Ну как бы да, где гномы и где авиация.
– А сейчас?
Командир положил последний лист поверх гномов-зенитчиков. Композиция осталась той же: легко узнаваемые холмы, крыши домов вдалеке, только вот гномы превратились в людей, одетых в странное, делающее их похожими на ратников, снаряжение защитной расцветки. Сами арбалеты видоизменились: их форма плавно перетекла из вычурной средневековой в лаконично выверенную, более присущую высокотехнологичной эпохе.
Для Андрея стало очевидно, что, делая «Скиф», конструкторы посматривали на эти тяжёлые стационары. Магические стрелы превратились в тонкие остроносые ракеты. Но самое главное – место дракона в небе заняли самолёты. Самолёты, которые по достоинству могли оценить только авиаконструкторы. Самолёты, чьи силуэты ещё даже не мелькали в самых смелых набросках будущей реактивной авиации.
Два пикирующих бомбардировщика с непривычно зауженными фюзеляжами, с огромными воздухозаборниками по бокам и целой батареей разнокалиберного вооружения под каждым крылом заходили на цель. Компактный, с мощным хвостовым оперением самолёт производил впечатление летающего танка и поражал своей реалистичностью.
– «Грачи прилетели».
С трудом оторвав взгляд от рисунка, Андрей посмотрел на Командира.
– Что?..
– Картина, говорю, называется «Грачи прилетели».
– А. Неудивительно, что они потребовали Валеру, удивительно, что только на месяц.
– Так я ж тебе говорю, что это хитрые демоны, и у них есть коварный секретный план.
Андрей вопросительно посмотрел на Командира, ожидая подробностей, нисколько не сомневаясь, что для того все секреты каких-то штатских как открытая книга.
– А что ты хочешь, авиастроители – элита инженерной интеллигенции, самомнения выше крыши. Познакомили меня в последний день с лаборанткой, Оксаной, вроде как она случайно в столовой ко мне подсела. Красавица, ноги от ушей, коса до жопы, бюст такой, что того и гляди халат лопнет. Говорит – голос елеем в уши льётся. А сами все столики вокруг заняли и перемигиваются, как им казалось, незаметно от меня. Ну, я их ожидания оправдал на все сто: сам перед ней мелким бесом стелился, только что в загс прямо на столе не позвал.
– Ха-ха, хотел бы я посмотреть на это, Командир. Думаешь, хотят нашего художника сманить? А не боишься, что получится у этих, как ты говоришь, коварных демонов?
– Товарищ капитан, не вы ли мне докладывали, что Валера у нас по уши влюблён в Анечку? Да и о моей скромной роли в рисовании многомудрые конструкторы не знают. Хотя сейчас Валера и без меня запросто справится.
– Ну да, сюжетов ему на сто лет хватит.
– А вот за то, что они над советским спецназом в моём лице посмеяться вздумали, мы у них Оксану-то отобьём.
– Как?
– А просто. Приеду за Валерой при всём параде и предложу ей работу у нас.
– Ну, а кем?
– Ай, потом придумаем.
– Командир, а пусть Валера её нарисует пару раз, ну там в образе эльфийки или принцессы какой.
Хозяин кабинета внимательно посмотрел на своего зама, а потом расхохотался, колошматя рукой по столу:
– Барс, опасный ты человек, на ходу подмётки рвёшь! Это, выходит, ты предлагаешь вербовочные мероприятия в открытую провести, да ещё так, что они будут из кожи вон лезть, нам в этом помогая!
Отсмеявшись, Командир взял кофейную чашку, с сожалением погонял по донышку гущу и потянулся за кофейником.
– А знаешь, поделом им. Есть там один шустрый кучерявый парнишка, занимается вроде бы вооружением, ну не суть. Важно, что он предложил такой арбалет при первом удобном случае подарить англичанам, то есть конкретно их королю Георгу Четвёртому.
– Э, а зачем?
– А с намёком. Вы, мол, конечно, молодцы, империю вон какую создали, солнце не заходит. И ваш длинный лук был хозяином поля боя вплоть до появления полевой артиллерии. Но сейчас вот примите от СССР подарок, а мы посмотрим, сможете ли вы его хотя бы повторить.
– То есть, Командир, это такая демонстрация нашей технологической мощи? А разве это плохо?
– Да хрен его знает. Говорю, тот ещё жук. В КБ идею приняли на ура, и по партийной линии предложение уже ушло в Москву.
– Ну а чё, шикарная же вещь. – Андрей уважительно провёл ладонью по прикладу арбалета. – Его и товарищу Сталину не стыдно подарить, не то что Георгу англицкому.
Андрей подставил чашку, дождался, когда Командир наполнит её кофе, и с удовольствием отхлебнул.
– А вот нашему дорогому товарищу Кулику тоже не мешает самострел подарить. Да, Командир?
Собеседник медленно поднял глаза на Андрея. Взгляд был, как обычно, уверенным и спокойным, но Барсу хватило одного мгновения понять, что присказка кончилась.
Командир подобрался как перед схваткой, чуть чётче обозначилась паутинка морщин под глазами, немного сильнее сжались губы, десятки мимических мышц произвели микродвижения, стирая с лица выражение добродушного веселья.
В общем-то, капитан понимал, что Командир позвал его не подарок Скифу обсуждать и даже не зубоскалить над инженерами какого-то КБ, и от этого понимания Андрею становилось не по себе. За время их знакомства Андрею пришлось дважды стать участником такого трёпа ни о чём, когда даже Командиру было трудно начать разговор.
Первый раз это произошло в таком уже далеком 1939-м. Разговор также начался с шуточек, а закончился тем, что Командир подбил его на польскую авантюру. Хотя тогда-то они, конечно, так не считали, герои, мать их, былинные богатыри. Чего только стоит их выходка с московскими энкавэдэшниками, приехавшими их проверять. С другой стороны, те сами виноваты: боец, а тем более командир особой разведывательной роты (именно так они тогда назывались) – это вам не уголовник, не враг народа и даже не вражеский агент.
К тому же в Польше опыта получили чуть ли не больше, чем в боях с японцами. Очень специфического опыта. «Даже мёртвые вы попасть живыми к немцам не имеете права!» Осуществлялось это «пожелание» Командира параноидальной осторожностью и лимонкой под шинелью, хитро прихваченной ремешком.
Второй раз такой разговор произошёл в полевом госпитале 9-й армии, где Командиру отчекрыжили отмороженные пальцы на ноге. Тогда, прислонившись спиной к небелёной стене плохо освещённой палаты и высунув плотно забинтованные ступни из-под одеяла, он увлечённо рассказывал о своей мечте выловить в Волге здорового осетра. А когда Андрей совершенно логично спросил, в каком городе он планирует поселиться после демобилизации, то напоролся на этот взгляд.
В тот день он впервые узнал, какой Командиру видится следующая война. Наверно, Андрей отмахнулся бы от любого другого: ну, подумаешь, хочет человек внимание привлечь, страшилки рассказывая, или просто свихнулся. Только вот смог бы любой другой предсказать, что Польша прекратит своё существование за две недели, а Красная армия, наоборот, всей своей мощью на несколько месяцев упрётся в финские доты? То-то и оно.
– Маршалу Кулику, Григорию Ивановичу, мы уже ничего подарить не сможем.
– Почему?!
– Не выдержало сердце, надорвался, обороноспособность Родины крепя. Хотя в Москве ходит слух, что не выдержала печень. Да сиди ты, чего вскочил. Баба с возу – кобыле легче, сейчас у тебя голова о другом болеть будет.
«Ну да, какая мелочь, умер маршал, начальник ГАУ Красной армии», – успел подумать капитан Октябрьский.
– Новостей просто море. Так что давай, Андрюха, очень кратко доложи обстановку. А потом я тебе расскажу, что снаружи творится, и будем думу думать.
Хозяин кабинета вышел из-за стола и, прихватив арбалет, подошёл к оружейному ящику. Так же, как некоторое время назад, капитан приложил приклад к плечу и прицелился в окно.
– Ухватистый, зараза. Давай.
Андрей, попутно примериваясь, насколько каждый болт удобен для метания, быстро передал их Командиру.
Командир медленно опустил крышку и выпрямился.
– В двух словах, Андрей, самую суть.
– В целом всё спокойно. Из медпункта двоих отправили в Пензенский госпиталь, пусть там решают, остальные полностью излечились. Планирую завтра свести их в одно отделение, будут заниматься по сокращённой программе. Из курсантов восемь человек по физподготовке не вытягивают, даже не знаю, что делать, стараются, но не вытягивают. Это если вкратце. И есть одна проблемка, которую в двух словах не рассказать.
– Давай рассказывай, как считаешь нужным.
– Короче, проблема это или, наоборот, сюрприз, решай сам. Три дня назад прохожу я мимо дровяного сарая, ну того, который у гостевого здания, и слышу – вроде как говорит кто-то внутри, причём один голос женский. Думаю, странно, вроде не должно быть тут никаких девушек. Зашёл я, значит, осторожненько. Ну, и чем ближе подхожу к говорящим, тем больше меня сомнения одолевают, уж не тронулся ли я умом. Судя по голосам, один из говоривших – я сам, то есть капитан Октябрьский, а второй – повариха наша Александра Некрасова, которую я десять минут назад в центральной столовой видел.
– Любопытненько. Ну, и кто там был? Так понимаю, кто-то из наших курсантов. Интересно, как он там оказался?
– И да, и нет. Помнишь курсанта Задиру, который на губе сидит? Ну вот, значит, чтоб он хлеб, так сказать, отрабатывал, его Александре Сергеевне и определили по хозяйству помогать. Ну так вот, этот гаврик сидит и на два голоса разговаривает.
– И что говорил? Похабщину какую-нибудь нёс?
– Ха, хорошо, что ты сидишь, Командир, не свалишься. Диалог Ромео и Джульетты не хочешь?
Командир подался немного вперёд, взглядом сверля в капитане дырки.
– Шутишь?!
– Сам бы не поверил, если бы собственными ушами не слышал.
– Ха, ха! Представляю, как ты охренел. Темно, дрова кругом, и тут твой голос: «Быть или не быть?» И Сергеевна отвечает: «Возлюбленный Ромео, припади к моим ногам». Или стопам? Как там правильно-то?
Командир пару секунд гримасничал, пытаясь не улыбаться, но не выдержал и расхохотался.
Андрей, стоящий с обиженным лицом, посмотрел на командира, обречённо махнул рукой и в голос заржал.
Несколько минут мужчины просто ухохатыва-лись. Пытались остановиться, но всякая попытка Андрея начать говорить прерывалась новым раскатом хохота.
– Ладно, успокоились. – Рукавом гимнастёрки вытирая выступившие слёзы, Командир откинулся на спинку стула. – Узнал, почему репертуар-то такой странный? Я понимаю ещё частушки матерные, но наизусть шпарить Уильяма нашего Шекспира?..
– Узнал. Оказывается, это единственный спектакль, который он видел. А настроение у него такое лирическое оттого, что, походу, он в Аньку нашу заочно влюбился.
– Всё странице и странице. Андрюха! Блин! У тебя что ни новость, то как кувалдой по башке. Объясняй!
– Ну а чё, он детдомовский, а Сергеевна к нему со всей душой, подкармливает. Ну и заодно рассказывает, какая у неё дочка умница да красавица.
– Знаю, про дочку она любит поговорить.
– А ещё фотокарточки ему показывала. А Задире много надо разве? Я за эти дни пригляделся к нему немного. Парень-то вроде стоящий, но вот от жизни мало хорошего видел.
– Хочешь оставить его?
– Командир, талантище ведь, к языкам способность, память. А способность на разные голоса говорить! Помнишь, мы как-то обговаривали возможность по телефонным линиям противника вредные приказы передавать? Ведь незаменимый для этого кадр!
– Не переживай, оставим. Сейчас проблема с Задирой твоим на фоне остального вообще не проблема. Так, плюнуть и растереть.
– Давай, Командир, не томи. Что у нас на этот раз? И самому легче станет. Да и не один ты!
– Хорошо. Погнали с самого начала.
Командир одним глотком допил кофе и убрал чашку со стола.
– Одна сука, с большими звёздами на петлицах, хотела меня схарчить. С повышением в Литву заместителем командира сто восемьдесят четвёртой дивизии отправить. Ты понял?
– В Прибалтику? В национальную дивизию? Вот суки! Командир! А как же бригада?
– Вот! Не обо мне надо беспокоиться, я и чухонцев погоняю так, что взвоют. Хотели вместо меня Пласта начальником, а своего человека – замом. Так бы полбеды, но через месяц-другой Пласта бы отправили на пенсию, а тебя, кстати, чтоб не мешался под ногами, тоже хотели перевести.
– Куда?
– Не тот ты вопрос задаёшь, товарищ капитан. Нашли б куда, за это не волнуйся.
– Кто?
– Кто-о, – медленно растягивая гласную, повторил Командир. – Мне, наверно, гордиться надо, редко о каком майоре хоть один маршал знает, а тут, считай, вся верхушка Красной армии так или иначе отметилась. Смотри, расклад какой. Кулик, земля ему пухом, меня терпеть не мог: как же, смею в его вотчину лезть да ещё критиковать. Тимошенко, тот ещё с Зимней нас недолюбливает.
– Почему?! Мы же там полбатальона оставили. Мы же эти чёртовы доты взяли, Командир!
– Сиди, чего вскочил-то. Вот за это и не любит. На нашем фоне все его неудачи ещё выпуклее были. Я потом в отчёте по итогам войны хоть и акцентировал внимание на ошибках отдельных комдивов, но, как говорится, осадочек остался.
– Выходит, поэтому тебе вторую звезду не дали?
– Может, поэтому, может, и нет, какая разница, не в звезде дело. Не перебивай меня.
– Виноват.
– Дальше. Ворошилов и Будённый, этим так-то наплевать на меня. Но из солидарности утопят – не почешутся. Старая гвардия. А Кулик с Ворошиловым, да и с самим товарищем Сталиным, с гражданской дружит. Дружил.
– Командир, да как так-то?!
– А что ты хочешь, эти люди даже не дивизиями оперируют, а определяют направление развития всей Красной армии. Сказал маршал Кулик, их друг и товарищ, с которым они и воевали вместе, и водки не одно ведро выпили, что один майор как заноза в заднице, – они что, проверять кинутся? Вообще, у Григория Ивановича хватило ума с повышением меня переводить, но вот эмоции возобладали. По уму-то надо было в Москву или в Питер на дивизию ставить. Любой в таком случае за такой перевод ухватится.
– Любой, но не мы, да, Командир?
– Точно, Андрей. Мы волкодавы, мы элита. Так, опять отвлеклись. Кто там у нас дальше? А, товарищ Голиков Филипп Иванович. Про него я тебе уже говорил. Хочет, чтоб мы разведуправлению подчинялись, плюс злится, что я его прогнозы критикую. Агитатор, блин! Короче, этот при удобном случае и ножку подставит, и упавшего под себя подомнёт.
– Командир, а ты не сгущаешь?
– Может, и сгущаю. Не нравится он мне, прежде всего как начальник разведки не нравится. Смотри, на фронт пошёл в восемнадцатом году, уже осенью того же года становится корреспондентом одной из фронтовых газет, и так до тридцать первого года все должности у него: агитатор, политинформатор, инструктор чего-то там политического.
– А разве политическая работа в армии не важна?
– Важна, крайне важна, но командного, а тем более боевого опыта она не даёт. Смотри дальше. В тридцать первом он сразу становится комполка и пошёл ступенька за ступенькой прыгать вверх. Может, я ошибаюсь, но кажется мне, хорошо он умеет только показухой заниматься.
– Ну, не согласен! Вот не согласен! Армия растёт, все толковые командиры растут, сам говорил. И потом, кого на командную работу направлять, если не политработников?
– Будь он командиром пусть армии, но общевойсковой, я бы с тобой согласился. А так нет. Ладно, время покажет. Давай теперь пробежимся по тем, кто нас так или иначе поддерживает.
– Жуков!
– И Жуков тоже, но начну я с товарища Мехлиса. Мехлиса не любят, особенно в армии. Лев Захарович – проверяющий строгий, принципиальный, но вот не стратег. Чисто в военных вопросах он разбирается слабо, зато со всей революционной яростью. Вот и послали меня вместе с ним в командировку. Думали, Лёва меня схарчит, но я ему показал, что во мне революционной ярости не меньше. Если не подружились, то признали, если так можно выразиться, друг в друге соратников по борьбе. Ясно?
– Вроде да. Признал в тебе хищника, Командир.
– Всё бы вам позубоскалить, товарищ капитан, но в целом верно. Так, кто дальше? Пожалуй, Георгий Константинович, ну тут всё ясно: и подразделение доказало свою эффективность, и лично он от хорошего к нам отношения поимел немало бонусов.
– Командир, а не пора рассказать, почему комкор Жуков тогда в Монголии просто двумя руками ухватился за никому не известного старшего лейтенанта и его роту? Мы, конечно, навели шороху у япошек в тылу, но сейчас я понимаю, что этого мало, должно быть что-то ещё, как ты говоришь, бонус. Причём такой, что комдив, взлетевший, по сути, до командарма, наплевав на все возможные последствия, добился, чтобы нас в Польшу перекинули.
– Раз спрашиваешь, наверное, пора. А всё просто. Двадцать пятого августа тысяча девятьсот тридцать девятого года я Георгию Константиновичу сказал, что меньше чем через неделю Германия нападёт на Польшу, и гордые пшеки не продержатся и трёх недель, так что Франция и мобилизацию провести не успеет. Ну и чего ты таращишься? Андрей, уже пора бы привыкнуть: у кого-то слух там идеальный или память, а я с большой долей вероятности могу предположить, как та или иная военная кампания закончится. И потом мы же и с тобой о Польше тогда говорили. Забыл?
– Так это мне! Когда лейтенанты меж собой большую политику обсуждают, это трёп, и больше ничего. А вот когда то же самое докладывают командующему Первой армейской группы – это я даже слов не могу подобрать что такое. Командир, ты понимаешь, что если б ты ошибся, то увольнением из армии не отделался бы?!
– Так не ошибся же. А Жуков мне поверил и на второй день боевых действий доложил Сталину о том, что поляков ждёт быстрый и полный разгром. Про три недели, конечно, не решился сказать, увеличил время до одного-двух месяцев. Но всё равно его прогноз оказался самым точным. К этим срокам, кроме Жукова, никто и близко не подошёл. Вообще, Георгий Константинович прекрасный стратег: уже пятого сентября, когда немцы вышли к Висле, он доложил Борису Михайловичу, что польские вооружённые силы как организованная сила доживают последние дни.
– Охренеть.
– Так что, поверив мне, Жуков заработал несколько дополнительных очков в глазах Сталина. И думаю, не прочь заработать ещё. Наш новый начальник Генерального штаба – очень амбициозный человек.
– Командир! – Андрей напрягся, как человек, которому предстояло выскочить из уютного окопа на пулемёты. – Командир, тебя что, всё-таки переводят?!
– А про остальных нет желания, что ли, узнать?
– Есть, но сначала я хочу знать, почему ты этот разговор затеял.
– Хорошо. Если коротко и упрощённо, было две группы, одну для простоты назовём группой Кулика, вторую – группой Генштаба. Куликовцы хотели вернуть нашу бригаду под крыло, так сказать, Пятого управления, генштабисты хотели оставить у себя. Про план Кулика я тебе уже рассказывал.
– Ну да. Тебя в Прибалтику, а Пласта – на пенсию.
– Вот, только в подковёрных схватках каждая мелочь может значение иметь, а с Пластом они просчитались. Не хотел он никому говорить, но Степан Ерофеевич бригаду при всём желании принять не сможет.
– Почему?
– Сердце. У него жуткая аритмия.
– То есть, Командир? Пласт может умереть?
– Да. В любой момент.
Андрей нашарил взглядом чашку, схватил, хотел отхлебнуть кофе, но остановился, немного не донеся до рта: от кофе осталась только бурая жижа на дне.
– В госпиталь ему надо!
– Госпиталь не вариант. Тут только пересадка сердца поможет.
– Ну так пусть пересаживают! – Капитан на секунду замолк, встретился глазами с Командиром. – Что? Если у нас не делают, надо его в Европу, в Америку!
– Нигде не делают.
Андрей опять взял чашку, покатал её между ладоней, наблюдая, как кофейный остаток растекается по стенкам.
– Так понимаю, уходить он не собирается.
– А ты бы ушёл?
– Ага, щас! Предложи мне кто – в морду бы дал… И что делать?
– А ничего. Айболит в курсе, Лю и Мол тоже. Что делать в случае остановки сердца, они знают.
– Командир, а как его не комиссовали-то?
– А его и комиссовали, только с отсрочкой на три месяца.
– Как это? И все согласились?
– Андрей, ты так буквально-то не воспринимай: сели маршалы в одном кабинете и давай спорить. Ни Тимошенко, ни Ворошилов о Пласте и не знают, а кто и знает, не думаешь же ты, что они из-за него жопу рвать будут. А я грудью встал: незаменимый специалист. В общем, я рассчитывал, что болезнь Степана Ерофеевича поможет нам выиграть время, а видишь, как оно получилось.
– Как?
– Безвременная кончина товарища Кулика позволила нам вообще всё переиграть. Сам понимаешь, когда голова забита мыслями о смерти друга и о предстоящем погребении, маршалам не до какого-то майора с его бригадой. Так что плюнули и быстренько согласились с моим планом.
Командир посмотрел на подчинённого, стараясь сдерживать торжествующую улыбку.
– Хотите узнать, какой план, товарищ капитан?
– Не очень, товарищ майор! – засомневался Андрей, разглядывая прыгающих в глазах Командира бесенят.
– А придётся, товарищ капитан, придётся. Вас он напрямую касается. – Командир положил ладони на стол и чуть прихлопнул. – Ладно, шутки в сторону. Слушай сюда, Андрей. Генштаб принял решение развернуть ещё одни курсы обучения красноармейцев по нашей методике и на основе нашей бригады. Молчи и слушай, – Командир приподнял ладонь, предупреждая вопрос капитана. – Место под новую базу окончательно ещё не выбрано, есть три подходящие точки: на Кавказе, около Архангельска и в Московской области. У всех вариантов есть плюсы и минусы, но, похоже, придётся выбрать Подмосковье, потом расскажу почему. Сейчас главное, что с командиром уже определились. Я предложил, а Георгий Константинович утвердил твою кандидатуру.
– Кого?
– Тебя.
– Командир, да я не справлюсь!
– Справишься! Тут же справляешься. Всё, Андрей! Ты-то хоть не спорь, и так голова пухнет, чтобы ничего не забыть тебе рассказать. Слушай и запоминай. Насколько будут эффективны «оборотни», Георгий Константинович не знает, а вот сержанты наши его впечатлили. Да так, что с марта решено увеличить набор в четыре раза. Двести человек здесь и двести под твоим руководством. Вопросы?
– Почему Подмосковье? Какая же там секретность?
– Согласен, никакая. Но только там мы сможем электричество до базы дотянуть. А замаскируем вас под инженерные войска, так сказать, спрячем дерево в лесу.
– И где находится этот лес?
– Есть в девяноста километрах севернее Москвы такой рабочий посёлок, Запрудня, вот местечко я там присмотрел. Там и Московский канал рядом, и речушка мелкая практически под ногами будет протекать. И от местного стекольного завода всего пять километров. Думаю, сможем кабель протянуть.
– Пять? Командир, до нас же почти сорок, и ничего, справились.
– Аха, справились. Во-первых, до сих пор мы только треть заявленного получаем, во-вторых, когда я проект согласовывал с энергетиками, прикинулся этаким валенком: вы, мол, подпишите, а потом делайте как знаете, я всё равно в ваших делах ничего не понимаю. Они и клюнули: смета шикарная, кинем провода по верхам, всего делов-то.
– А-ха-ха, помню, высокий там был, светлый такой. Я-то думал, чего он вечно недовольный ходит? А они, значит, вместо нормального закапывания в землю и маскировки надеялись столбы повтыкать до самой базы. Ну, тогда и таблички нужны на немецком: «Русский спецназ – два километра прямо».
– Смейся, сколько хочешь, а только первого апреля первых двести человек принять обязан. Приказ ясен?
– Так точно, товарищ майор!
– Вот, кстати, справишься – тоже майором станешь, Георгий Константинович пообещал.
– Майором – это хорошо. А если не успею?
– Андрей, да что там успевать-то? Я же тебе говорю, фабрика там рядом. Договоришься, возьмут над вами шефство. Помогут со строительством, ну и ты пару-тройку тренировок поэффектнее с фабричными проведёшь. Постреляют немного, пару приёмов изучат, окопы покопают – всем польза.
– Ага, будут они окопы рыть.
– Это смотря как преподнести. Разобьёшь на пятёрки, соревнования устроишь, а команда победитель получит возможность… ну, скажем, из настоящего танка пострелять. И вообще, Андрей, давай завязывай веселиться. Или у тебя отходняк такой? Непонятно только от чего.
– Извини, Командир. Чего-то я, правда, того. Всё, собрался!
– Молодец. Есть два первоочередных вопроса: кого мне на твоё место поставить и кто с тобой в Запрудню поедет. По первому какие соображения?
– Ну, так сразу и не скажешь. А Пласта вообще в расчёт не брать?
– Андрей, ты лучше меня свои обязанности знаешь, вот и скажи: потянет Пласт?
– Не, молодого надо, выносливого, как лось. Но вот тыл, можно сказать, сейчас весь на нём. Я вообще туда стараюсь не лезть. Прачка, кухня и всё такое – всё на Ерофеиче.
– А рукопашка, например, на ком?
– Мастер Лю и Мол, я вообще к ним не суюсь.
– Ага, медицина на Айболите, кухня на Сергеевне. А ты тут чё тогда делаешь?
– Ну, я так, по общим вопросам, и стрелковка ещё немного. Командир, а тебе человек на время нужен или на постоянку?
– Говорю же, хотели меня совсем с бригады снять. Пласт им своей болезнью планы порушил, так что решили на три месяца меня оставить, чтоб успел смену подготовить. Но теперь Кулика-то нет, думаю, к апрелю никто и не вспомнит, что меня убрать хотели. Да, кстати, можешь меня поздравить. Я теперь, Андрей, проверяющий не по линии наркомата вооружения, а по линии Генштаба. Так что нормальную замену тебе всё равно искать надо.
– А что это меняет, Командир?
– Полномочий больше, теперь я, считай, представитель заказчика. Устрою я им сладкую жизнь, особенно ГАУ. Так, про это потом. Не сбивай меня, думай, кто вместо тебя.
– Если на время, можно Ежа поставить. А вообще, на перспективу лучше Лёньку Живина.
– Живчика-то? А потянет? Да и рисковый он.
– Зато фартовый: что в Монголии вытворял, а живой. Один не потянет, а вот на пару с Ерофеичем – самое то. У одного ум, у другого ноги. Ну и Клюв, само собой, по партийной части. Только, Командир… Ты же сам говорил, что демократия на войне ни к чему хорошему не приведёт.
– Так то на войне, а у нас учёба. Да! Об учёбе. Генштаб хочет, чтоб мы просто прогнали бойцов через наш курс, но мы сделаем немного по-другому. Все базовые навыки ты им дашь, но в урезанном виде. Также по минимуму будет бег и рытьё окопов. Вместо этого будешь натаскивать их на охрану мостов. Ясно?
– Не совсем.
– Ну вот смотри. Про технологию блицкриг я тебе рассказывал. Никакого подготовительного периода и массированное применение механизированных соединений. Тут важно то, что не обязательно танковых, а именно механизированных. Рассмотрим для наглядности два примера. Первый – вспомогательное направление. Немецкая пехотная дивизия, скажем, за час сбивает пограничный заслон, сажает разведбат на автомобили – и вперёд. Учитывая, что война начнётся с восходом солнца, этот разведбат при благоприятном стечении обстоятельств может к восьми утра оказаться в ста километрах от границы. Согласен?
– Ну не знаю, погранцы так просто не отступят.
– Да они вообще не отступят. Только какие шансы у заставы против дивизии? Кого из артиллерии расстреляют, кого просто обойдут. Я тебе про что толкую: пусть даже в одном случае из десяти так гладко пройдёт у немцев, давай на карту глянем, где тогда этот разведбат всплыть может.
Командир достал из стола потрёпанную карту и расстелил её на столешнице.
– Вот, допустим, юг, граница Украины и Молдавии. О, смотри, село Мамалыга. Вот давай по карте прикинем: если, скажем, в шесть утра из него двинется батальон на грузовиках. Не будем учитывать возможное сопротивление, просто посмотрим, что есть в радиусе ста километров.
Командир взял циркуль и лёгким, говорящим о достаточном опыте движением начертил круг с центром в селе с кулинарным названием.
– Вот! Город Чертков, как раз сотня. Ты смотри, смотри. Я вот сразу вижу три направления: Новоднестровск, Хотин и Залещики. Это если захватывать мосты на Днестре. А можно, например, на Черновцы двинуть во фланг.
– Батальон, говоришь? У них там вроде и броневики есть, и пару пушек можно подцепить. Как-то это, Командир, нехорошо выглядит.
– Вот, а я тебе про что! А давай второй вариант прикинем. Обещаю, он тебе ещё меньше понравится.
– Не сомневаюсь.
– Скажем, район Бреста. Белостокский выступ они в любом случае попробуют срезать. Там, конечно, будет бойня, но, учитывая, что наступать будут основные силы, к обеду они брешь где-нибудь да найдут. Не кривись, это математика. Ну вот, а найдя брешь, если не танковую дивизию, то усиленный мотопехотой полк они в прорыв пошлют. И куда он к ночи доедет, один бог ведает. Есть у тебя соображения, что гарнизон какого-нибудь города, ну вот пусть хотя бы будет Дрогичин, сможет противопоставить механизированному полку в первую ночь войны? А до Минска от Бреста, между прочим, всего триста тридцать километров по прямой.
– Дела…
– И вот теперь скажите мне, товарищ капитан, как несколько человек могут остановить механизированный полк?
– Взорвать мост, Командир?
– Да. Или хотя бы проследить, чтоб его вовремя взорвали сапёры. Или наоборот, чтоб не рванули раньше времени, поддавшись панике. А если до подрыва не дойдёт, тоже работёнка найдётся: порядок поддерживать, паники не допускать, с немецкими диверсантами бороться. По лицу вижу, вопросы есть. Задавай.
– Мы что, курсантов не отдадим назад?
– Нет. Заранее выберем мосты, и числа пятнадцатого июня поедете типа на практику, а там, как война начнётся, явочным порядком к себе их оформим. Никто, думаю, возражать не будет. И тех, кто выживет, и остальных.
– Командир, скажи, только честно: как далеко фашисты прорвутся?
– Ну и вопросы у вас, товарищ капитан. Сам понимаешь, что это зависит от кучи факторов. Мы будем рассчитывать на худший вариант и выбирать объекты в двухсоткилометровой зоне. В зависимости от важности переправы направим группы от двух до пяти человек. К сожалению, как бы ни развивались события, это расстояние немцы пройдут, и пройдут быстро. Пожалуй, надо создать несколько групп и держать их в резерве, пока не выявим направления основных ударов.
– А сейчас ты не знаешь?
– Андрей, ну что я тебе, Нострадамус, что ли? Обсуждали же уже. Я думаю, будет три стратегических направления: север, юг и центр. По две группы армий на каждое с целью клещами сомкнуться за нашими войсками и разгромить их ещё в приграничном сражении. Уверен, что будут Белостокский выступ срезать. На Прибалтику ударят с целью выйти к Ленинграду. И будут наступать на Молдавию с целью выйти к Кавказу. Всё, более конкретно сейчас тебе и в ставке Гитлера не скажут.
Опять подчёркиваю: главное – в неразберихе первых дней мосты немцам целыми не оставить. Потом, думаю, проще будут. Но у твоих людей будут ещё обязанности, и не менее важные. Как немцы попрут, появятся беженцы плюс дезертиры, паникёры и немецкие диверсанты. Вот со всем этим твои люди должны будут уметь справляться.
И я даже не знаю, какая напасть опасней: беженцы, которые все дороги запрудят, или диверсанты. Колхозники скот погонят, директора оборудование и всё что угодно вывозить начнут, ответственные работники станут всякие важные бумаги эвакуировать, и всё это будет залито валом простых людей с чемоданами, с котомками, на телегах и пешкодрапом. Дети плачут, мужики матерятся, скот подвывает. Войска в обе стороны, причём каждый второй командир будет кулаками махать, что ему срочнее остальных. А кто поотчаянней, и за пистолет схватится. Немцы тоже не дурнее нас: форма командирская, награды, голова в кровавых бинтах.
– Бррр… – Андрей помотал головой, отгоняя от себя видение. – Командир, ну ты и мастер говорить. Я будто сам на том мосту побывал. Это ведь реально беда. Чё делать-то будем?
– Вот и подумай, пока строиться будешь. Три месяца у тебя, чтоб протокол разработать.
– Чего?
– Инструкцию, где пошагово расписаны действия твоих бойцов на каждый случай. А ближе к лету подсунем Жукову, пусть подписывает и наделяет курсантов полномочиями всех проезжающих строить. А ты им в голову за три месяца вобьёшь, что они представители Генштаба и местному руководству любого, хоть фронтового, уровня не подчиняются. Но и ответственность уж постарайся донеси. Не выполнил задачу – расстрел.
Хотя расстрел – он для трусов страшен, тут по-другому надо. Надо, чтоб каждый боец осознавал: не взорванный вовремя мост – это минимум несколько часов форы для немцев, это успевший укрепиться плацдарм на нашем берегу, это в конечном итоге сотни напрасно погибших солдат и тысячи изнасилованных, ограбленных и угнанных в немецкое рабство наших сограждан.
– Донесу, кровь из носу, но донесу.
– Так, вроде по этому вопросу всё. Если что вспомню, скажу. По второму, значит, так решим. Никого не отчисляем. Выздоровевших берёшь с собой, помогут со строительством, по ходу поучишь чему-нибудь, а с апреля им, считай, второй шанс. Дальше. Задиру забирай, погоняешь его со всеми, а там посмотрим, что за талант на наши седины свалился.
– Ясно.
– И главное, кого ты с собой возьмёшь. Даю тебе время до утра, прикинь, кого сейчас заберёшь, а кого в апреле. Поговори с людьми, и завтра с тобой окончательно решим.
– Хорошо.
– Дальше. Забирай гренадёров.
– Командир, а где они тренироваться будут? Их же кто-то да увидит.
– Если увидят, плохо, конечно, но не смертельно. Ясен фиг, лучше в Сибири базу делать, чтоб на триста километров ни души. Только там курсантов в шалашах прикажешь размещать? Посчитай на досуге как-нибудь, сколько бы мы времени тратили на заготовку дров, на отопление, на кухню, на освещение, в конце концов.
– Ну не, Командир, на освещение не надо, керосинка же есть.
– Сам ты керосинка. Время, Андрей, всё дело во времени. Кончится война – попробуем ради интереса создать базу в настоящей глуши. А сейчас найди овраг какой, обустрой, дозоры поставь. А сможет кто из пацанвы подсмотреть, как твои парни занимаются, так с того обещание тайну хранить и на карандаш такой кадр. Ну и забор, конечно, нужен. И вот что, поставим-ка мы ангары. На железные времени нет, здоровенные нужны, сделаем каркас и обтянем материей. На сезон, надеюсь, хватит. А уже внутри части мостовых конструкций разместим. А местным скажем, что отраву там храним, что-нибудь поопаснее надо придумать.
– Так чё придумывать-то, скажем, по мужицкой части того… совсем не того.
– Ха. А не боишься, что девочки фабричные вас любить перестанут?
– Наоборот, пожалеют нас, несчастных, да захотят проверить, насколько мы того… обессилели.
– От ты жук!
– Психология!
– Ладно, психолог-керосинка, я вот что думаю. Танкетки я тебе достану, штук пять, поставим на них отвалы бульдозерные. И попробуем ковш экскаваторный приладить. Хотя под ковш, наверно, лучше танк. Ладно, в Москве найдём что-нибудь под это дело.
– А сможем мы ковш-то приделать? Нет, присобачить-то не проблема, но надо ведь чтоб работало.
– Андрей, ну не с чистого же листа всё. Хорошая сторона Подмосковья в том, что всё рядом, технику найдём, не сомневайся. Тут, главное, даже не отстроиться вовремя – не сомневаюсь, что успеем. Тут другое выплывает – найти тем же танкеткам применение, потому как в современных реалиях их кроме как в разведывательных целях и использовать-то нельзя.
– Ну не знаю, движок-то слабый.
– Вот и проверишь. Снимешь всё лишнее и поэкспериментируешь. Тебе не привыкать.
– Да я, Командир, как с тобой познакомился, уже третий год, считай, в сплошном эксперименте.
– Вот. Значит, привычный. Т-26 и Т-46 тебе по парочке подгоню. Твори, так сказать, изгаляйся, как хочешь, для пользы дела.
– Да зачем мне этот геморрой?! Сам же только что говорил: времени в обрез.
Командир одним, едва уловимым, движением навис над капитаном.
– Андрей, ты дурак?! Или навоевался, отсидеться хочешь? А что, лепота: войну закончить полковником – и в отставку. Вино, кино и домино, как говорится. Дачу себе заведёшь, шесть соток.
Андрей, опешивший от обвинений, замер, боясь пошевелиться. С одной стороны, обвинения были абсурдными, с другой стороны, эти шипящие интонации холодной ярости были слишком хорошо знакомы. Да и не в трусости же Командир его обвиняет. Причём тут дача, и почему такая маленькая, додумать капитан не успевал, нужно было слушать.
– А может, аж цельным генералом на пенсию уйти, а? А что? Командир ты справный, лет через пять встанешь на дивизию. За год вздрючишь их так, как умеешь. И наступит тишь да благодать, служи – не хочу. Всех хлопот – следить, чтоб личный состав закусывать не забывал. А Родину защищать кто будет?!
До этого момента перспектива выйти в отставку генералом казалась Андрею весьма привлекательной, да и должность командира дивизии была где-то в районе предела желаний. В каких далях тогда бродит разум Командира и каких чудовищ он там разглядел, если для него такой вариант – чуть ли не предательство?
– Я с тобой, Командир!
– А раз со мной, включи мозги и подумай. У тебя сейчас есть уникальный шанс, который выпадает раз в жизни. Да, ты всего лишь капитан, ну, в скором времени майор, невелика разница. Но с другой стороны, ты второй человек в системе. Понимаешь? Если не брать спецов НКВД, ты второй по значимости диверсант во всей Красной армии. Меня всё равно с этого направления уберут. Хочешь, чтобы кого-то со стороны поставили?
– Не хочу!
– Тогда думай, блин, головой! Сейчас тебе нужно доказать Верховному Командованию и лично товарищу Сталину (а он, уж поверь мне, пристально за нами наблюдает), что ты не просто исполнитель, а сам в состоянии возглавить диверсионное направление всей РККА. Всей Красной армии, понимаешь?! Это сейчас у нас на бумаге бригада, а по факту чёрт-те что: пара успешных операций – и развернут в полноценный корпус.
Командир на секунду задумался.
– Может и не сразу, это я лишканул, а к концу войны точно будет. И лучший способ доказать, что ты и без меня прекрасно справишься – проявить инициативу и возглавить параллельно какие-то свои проекты. Гренадёры – это прекрасно, но мало. Так что впрягайся, и жду от тебя инженерную технику на основе танкеток и лёгких танков. Приказ ясен?
– Так точно!
– Вот, другой разговор. А то выдумал от меня в генералы сбежать. У нас что, после войны врагов не останется? Капиталисты вдруг все разом смирятся с нашим существованием? Нет! А раз нет, значит что? Значит, возглавить КА должны самые лучшие командиры, то есть такие, как мы с тобой! Ясно?
– Ясно-то ясно. Только сомнения берут: не слишком ли высоко мы нацелились?
– Целиться – ещё не значит попасть. Да и говорим мы про весьма отдалённую перспективу. А сейчас нам бы первый натиск с минимальными потерями пережить и остановить их, а потом и со своей территории выкинуть. А это, поверь, Андрей, будет очень нелегко. Так что инженерные машины нужны, как говорится, ещё вчера, край в мае.
– Опять ты, Командир, крутишь. Не доверяешь мне. А сколько мы уже вместе, на мирное время пересчитать, так несколько жизней пережили. Начал рассказывать, как там в верхах всё крутится, хорошо, но не это ведь главное. К чему мне готовиться, к чему людей готовить?
– Так говорили уже, помнишь? Я ещё незадолго до этого пальцы посеял.
– Вот не надо пальцами прикрываться! Я кадровый военный. Между прочим, дольше тебя служу и не хуже курсантов твои лекции конспектировал. Так что про локальные окружения это ты им рассказывай. А мне правду нужно знать!
– Вот вырастил на свою голову… командира. Думаешь, окружений не будет? – слегка обескураженный логикой Андрея, произнёс Командир.
– Окружения-то будут, только я уже не тот зелёный капитан, что финские доты брал.
– И что изменилось? Доты брать перестал? – Теперь в голосе Командира слышалась лёгкая ирония.
– Доты-то я возьму, не сомневайся. Я за эти девять месяцев как заново родился. Не знаю уж, что повлияло, вернее, могу только догадываться кто. Раньше для меня любой комбриг был фигурой чуть ли не мифической, а тут командармов да маршалов тасуем, как карточную колоду – плохой-хороший.
– Да ладно, что-то я не замечал, чтоб ты сильно перед комдивами тянулся и в Зимнюю, и в Польше.
– Так с кем поведёшься. А танки, самолёты! Раньше от гордости лопался: стальная когорта на земле и в воздухе. А проблем-то, как оказывается, выше головы. Радиостанции, боеприпасы, ресурс и куча ещё всякого другого. У нас тут курсанты со всей страны, считай, и заметь, не новобранцы, а старшинский состав. А наши их на две головы выше. И никто нигде так не учит, как мы. Даже частично. Вождение – да кто им машину доверит? Пулемёт – так времени нет. Рукопашка – вы о чём, живём в землянках.
По уму нашим надо кубари давать по окончании курсов. Я понимаю, армия в разы увеличилась, всего не хватает. Но сырая, ох сырая. Нам бы года три, и можно никого не бояться. А если германец этим летом ударит, умоемся кровушкой, по самое не балуй умоемся. Я тогда после нашего разговора думал, будет война по типу Зимней, только помасштабнее раз в десять.
– А сейчас, значит, так не думаешь?
– Нет. Не случись сегодняшнего разговора, сам бы к тебе пришёл с вопросами. Начал я планы учебные верстать, пока тебя не было, и задумался: чему же, выходит, я людей учу? И знаешь, что получается?
– Рассказывай давай.
– Поставил я нашего курсанта мысленно в сорок четвёртую дивизию. Ту самую, из-за которой мы чуть копыта не отбросили под этим… как его там?..
– Су ому Сальми. Ты мои копыта не трожь, давай по существу.
– Так вот, по существу. Навыки, которые мы даём, в той обстановке избыточны. Вождение, владение трофейным оружием, выживание в лесу. А вот если до Петрозаводска отступать или, скажем, до Мурманска, тогда самое то выходит. А это как раз примерно как от Бреста до Минска. Да и не пограничников учим. Вот взять Егора Зимова, он из сотой стрелковой. Ему куда из-под Минска отступать? К Смоленску? Или сразу к Москве?
– Думаю, до Москвы всё же не дойдёт, а вот до Смоленска почти наверняка. Я считаю, Прибалтику, Белоруссию и Украину мы в первый год потеряем полностью. Ну что, легче стало? Сможешь такое курсантам сказать или вот хотя бы Казаку с Монголом?
Подсознательно ожидавший чего-то такого Андрей тем не менее вздрогнул. Слишком хорошо советские люди знали, как будет себя вести враг на захваченных территориях. Будь то основательные финны, получившие от Советской власти независимость, гордые поляки, бредившие мечтой о Великой Польше от моря до моря, рафинированные заморские джентльмены с туманного Альбиона или их более энергичные кузены из-за океана, даже загадочные жители Страны восходящего солнца – все считали своим долгом преподать урок покорности диким славянским племенам, по попустительству богов захватившим столько необходимых цивилизованным расам ресурсов и расселившимся с вопиющей наглостью на таких огромных просторах.
Андрей собрался задать вопрос и не нашёл, что спросить. С Командиром он познакомился летом 1938-го, где-то за год до японской провокации на Халхин-Голе. Капитан напряг память и вспомнил, что случилось это незадолго до назначения командиром 57-го особого корпуса Николая Владимировича Фекленко, а значит, в конце августа. Насколько высоко должен сидеть покровитель зелёного лейтенанта, чтобы специально для последнего создали отдельную роту, подчиняющуюся непосредственно комдиву, судачила, наверное, вся Монголия, включая местных низкорослых, но очень выносливых лошадок. И какого хрена он тогда забыл в этой глуши?!
Впрочем, исключение было: личный состав этой самой роты, которую с лёгкой руки командира стали называть ротой глубинной разведки. Практически с первого дня занятий сил на такие глупости, как сплетни, у бойцов просто не оставалось. А принципы, которыми руководствовался молодой лейтенант, прекрасно характеризовала сказанная им фраза: «Лучше вы окочуритесь на тренировках сейчас, чем сорвёте задание потом».
Так стараниями лейтенанта, который, надо заметить, вкалывал побольше остальных, рота стала не просто лучшей во всём 57-м ОК, а уникальной. Как ни странно, способствовала этому и удалённость войск от цивилизации.
Всё время до лета 1939 года происходила ротация личного состава. Физически слабые и возрастные бойцы переводились в другие подразделения, а их место занимали те, кто предпочитал заниматься настоящей боевой подготовкой, а не умирать со скуки под жаркими лучами монгольского солнца. Во главе с политруком Сергеем Клычёвым значительную роль в подготовке личного состава сыграли коммунисты, которых в роте оказалось неожиданно много.
А потом была пусть локальная, но настоящая война. С настоящими потерями и настоящими героями. Очень тяжёлые рейды в тыл врага, где против красноармейцев играли и рельеф, и климат, и даже невозможность хоть на короткий срок выдать себя за японцев.
Взвод, набранный из бойцов с характерными лицами, одетых в форму армии Маньчжоу-го и сносно говорящих на местном диалекте, провёл несколько успешных рейдов, а потом был практически полностью уничтожен. Вернувшиеся пять человек выжили потому, что в момент боестолкновения находились в арьергардном охранении. Они рассказали, что проезжающие мимо колонны броневики без видимого повода внезапно открыли огонь из пулемётов. На чём взвод «Гоу» прокололся, так и не выяснилось, но Андрей знал, что Командир до сих пор считает этот эпизод одним из самых серьёзных своих провалов.
А в начале августа, возвращаясь из рейда и уже практически перейдя на советскую сторону, Командир сам был ранен в область левой лопатки. Каким-то чудом кость выдержала, и пуля, раздирая мышцы, ушла вверх. Казалось, что ранение не такое серьёзное, но рана быстро воспалилась, и уже наутро Командир метался в лихорадке.
Отловленный поблизости костоправ диагностировал отравление и смерть через пару часов. Поэтому на предложение странного монаха – то ли буддиста, то ли служителя какого-то древнего языческого культа – выходить умирающего у них в храме согласились от безысходности. Командир к тому времени впал в беспамятство и просто горел.
Так что когда через две недели бледный, но живой и по-прежнему с горящим взглядом Командир вернулся в строй, то странное и, мягко говоря, пугающее изображение неведомого бога, вытатуированное на его спине, показалось посвящённым приемлемой платой за жизнь. А на то, что Командир перестал ходить в баню вместе с бойцами, солдатам по большому счёту было наплевать: у начальства свои причуды.
Август и начало сентября Андрей провёл, казалось, в одном нескончаемом рейде. Ушёл на повышение политрук Клычёв, погиб командир 1-го взвода Азиз Белый. На Большую землю в госпиталь отправили второго взводного, уроженца Читы, с трудно произносимым бурятским именем. Так возглавивший сводный взвод разведчиков Андрей неожиданно для себя выскочил из круговерти боёв заместителем командира роты.
После разгрома японцев на их роту, как и на всю армейскую группу, пролился дождь из наград. Не остался обделённым и новоиспечённый лейтенант Октябрьский. Орден Красного Знамени ему вручил лично командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн.
А потом была Польша. 17 сентября рота, посаженная на автомобили, совместно с 24-й кавалерийской дивизией и 22-й танковой бригадой перешла границу и устремилась в глубь польской территории. Пятнадцать тактических групп, по пять-семь человек, переодетых в польское обмундирование и с польским оружием, занялись дезорганизацией обороны.
Через несколько дней, пронзив агонизирующую Польшу до половины, разведчики вступили в соприкосновение с немецкими частями. И самые надёжные, хоронясь даже от сослуживцев, сменили польские мундиры и конфедератки на фельдграу и приняли меры, исключающие попадание в плен. Сам Андрей…
– Андрей, ты чего завис? На, хлебни, пока льда нет.
На стол перед капитаном опустилась дымящая чашка и, судя по аромату, кроме кофе там была изрядная доля армянского коньяка.
– Командир, надо что-то делать! Надо товарищу Сталину доложить!
– Так доложил я.
– Когда?
– Когда нас в Польше свернули. Помнишь?
– Конечно.
– Вот после общения с Лаврентием Палычем меня к товарищу Сталину и вызвали.
– И что?
– Что, что. Андрей, ты что думаешь, товарищ Сталин первым делом поинтересовался у меня, когда фашисты на СССР нападут? «А скажите мне, товарищ старший лейтенант, а то мои маршалы не знают, когда у нас война начнётся. Да как будет разворачиваться приграничное сражение, не забудьте рассказать, а то Генштаб что-то мнётся». Так, что ли? Ты сам поверил бы мне в тридцать девятом? Молчишь? Правильно молчишь. И я бы не поверил. Никто бы не поверил. Тогда вопрос стоял, что с нами делать: просто из армии выгнать или всё-таки под трибунал.
– За что?
– Вот заладил. Да хотя бы за лётчика этого, обер-лейтенанта. Как там его звали? Которому ты помог шею свернуть?
– Фальк Вольфган. Только польские патриоты к его смерти никакого отношения не имеют, сам он с моста свалился. Не надо было так нажираться да ещё хвалиться, какой он классный пилот и что ему сам Геринг Железный крест вручил.
– Польские-то, конечно, ни при чём, верю. А вообще, думаю, это, конечно, авантюра была. Адреналин из ушей пёр: как же, по сути, первое подразделение диверсантов в Красной армии получилось создать! Сам Жуков на нас внимание обратил. Сейчас как представлю, что кто-то в гестапо попал, дрожь пробирает.
– Ну, документов у нас не было. Форма, оружие, деньги – всё немецкое или польское. А живыми мы бы не дались, сам знаешь.
– Дались или нет, это вопрос профессионализма тех, кто брать будет. Того же снотворного сыпануть, всего делов. Но вот наша готовность подорвать себя, но в плен не попасть, похоже, всё-таки товарища наркома тогда зацепила. Отчитал он меня, конечно, сильно, но знаешь, такое ощущение было, как бы это сказать… Ну вот как сын пришёл с улицы, рубаха разодрана, фингал под глазом – подрался. Ты его и ругаешь, а сам в то же время доволен – не трус растёт. Вот и Лаврентий Палыч решил: вроде как раздолбаи, но смелые. А раз смелые, то, может, ещё на что-то сгодятся. Ясно? Вопросы есть?
– Ясно. Есть. Я так и не понял: товарищ Сталин тебе поверил или нет?
– Но я же тебе только что сказал.
– Командир, нас потом развернули в батальон и предоставили учебную базу. А тебе лично, насколько я помню, вместо трибунала шпала упала.
– То, что немцы с нами воевать будут, товарищ Сталин и без меня знал и знает. Я просто озвучил своё мнение: чтобы Польшу переварить, Германии понадобится около двух лет. А мы с финнами договориться не сможем, придётся воевать.
– Ну и?
– Вот мало того, Андрей, что у тебя память хорошая, так ты ещё упёртый, как танк. Насчёт Германии ничего товарищ Сталин не ответил, а вот насчёт финнов, можно сказать, пари предложил.
– Какое пари?
– Товарищ Сталин сказал, что если войны с финнами не будет, то придётся такого шебутного командира из армии убрать и направить его народное хозяйство Крайнего Севера поднимать.
– А ты?
– А что я? Я согласился, чем товарища Сталина немного удивил.
– Правильно! Откуда ты знал, что война будет?! Поехал бы на Колыму золото мыть, и хорошо если в конвое, а не под конвоем. Хотя чему я удивляюсь? Сказал, будет, значит, будет.
– Верно. Учитывая, какие финны упёртые, я ничем не рисковал.
– Ну а сейчас? Командир, сейчас-то почему товарищ Сталин тебе не верит?!
– Потому что ни товарищ Сталин, ни товарищ Берия, ни Борис Михайлович Шапошников, ни другие ответственные товарищи Гитлера дураком не считают. Война на два фронта – для Германии неизбежное поражение. Да к тому же если в плане промышленности и людских ресурсов у рейха всё хорошо, минеральные ресурсы, включая нефть, весьма ограниченные. Войну на истощение они проиграют однозначно. Да, по сути, Германия со всеми сателлитами уже сейчас проигрывает даже одному СССР в плане промышленного потенциала, только сами они об этом, к сожалению, не знают.
– Так, что-то я запутался.
– Давай попробую тезисно. Повторяю, наше политическое и военное руководство совершенно справедливо считает, что Гитлер не идиот и понимает последствия ведения войны на два фронта. Это вот просто такая скала, аксиома – на два фронта Германия воевать не будет. А кто думает иначе, сам дурак. Пока ясно?
– Да.
– Но! Есть два фактора, которые не учитываются. Первое, Германия с Британией не воюет, а только имитирует войну. Сейчас, конечно, мы ни реально задействованных сил, ни тем более потерь не узнаем. Английская пресса, захлёбываясь, кричит на весь мир, что это было грандиозное сражение, решившее судьбу мира. Германии тоже выгодно раздувать значение этих событий. А мы давай попробуем абстрагироваться от этой пропаганды и как боевые командиры прикинуть стратегическое значение этой битвы. Во-первых, какие цели ставились? Высадка десанта. Так?
– Да.
– Британский флот по линкорам и тяжёлым крейсерам превосходит немецкий в несколько раз. Авианосцев у англичан вроде бы четыре или пять, у Германии ноль. По авиации, грубо говоря, паритет. По подлодкам тоже паритет, но они однозначно эффективнее для противодействия десанту, чем для его поддержки. Встал линкор у берега, и по фиг ему на твои торпеды: торпедируй сколько хочешь – ляжет на грунт и также будет стрелять. Плюс британские береговые батареи, плюс поддержка США. Ну как, будем рассматривать воздушные бои или и так ясно, что это профанация?
– А можно прям в двух словах, Командир?
– Хорошо, попробую. Смотри. Бомбардировки – они, конечно, вещь для обывателя ужасная, тем более если красочно в газете расписать. Но для уничтожения, например, завода нужен налёт в сотню бомберов плюс такое же прикрытие. Бомбить города? Ну… Жертвы будут, конечно, но сильный народ этим не сломить, а в военном плане гибель даже ста тысяч горожан практически значения не имеет, как бы цинично это ни звучало. Выходит, разбомбили немцы максимум с десяток заводов, повредили инфраструктуру десятка портов. Всё! Ничтожный ущерб, если рассматривать в разрезе Британской империи.
Теперь по потерям авиации. Вот англичане боевым действиям восемнадцатого августа прошлого года аж название присвоили – самый трудный день. Между прочим, прошу отметить, люфтваффе тогда удар по аэродромам наносило. Так вот, в этот самый трудный день, точнее сутки, по сообщениям немецкой прессы Германия потеряла двадцать восемь самолётов, по сообщениям британской – более ста двадцати. Истина, значит, где-то посередине, пусть будет пятьдесят-семьдесят штук. Много это или мало? Для газет, конечно, много. А для наземного наступления? Помнишь наши потери в Монголии, когда Георгий Константинович танки в контратаку бросил на обходящих нас япошек?
– Смутно.
– Хорошо, я тебе сам скажу: наших танков сгорело примерно столько же, то есть под сотню. Только у нас это локальный конфликт, а у англов чуть ли не битва Судного дня.
– Да уж, ситуёвина. А второй фактор, Командир?
– Второй? А Гитлер не планирует войну на истощение.
– А что тогда планирует?
– Что планирует? Не уверен, что этому уже придумали название, но технология победы вермахта уже сформировалась и отчётливо прослеживается как в Польской, так и во Французской кампаниях.
– Ну, если и просматривается, то исключительно тебе, Командир.
– Давай попробую тогда также тезисно обобщить всё, что мы знаем о немецкой армии, раз ты такой непонятливый.
– Согласен, интересно будет послушать.
– По частям ты всё это и сам знаешь, я только соберу всё в кучу. Начнём с того, что сухопутные силы и авиация Германии на сегодняшний момент сильнейшие в мире. Что ты скривился, никто тебя лимонами насильно не кормит, это факт, а факты нужно принимать такими, какие они есть.
Итак, для скептиков объясняю, почему я так считаю. Сразу, чтоб не отвлекаться, несколько слов про авиацию. Скажем так, немецкие самолёты – что истребители, что бомбардировщики – как минимум не хуже лучших мировых образцов. По опыту с ними могут сравниться только англичане. Вот с ними и сравним. Согласен?
– Ну да, логично.
– Британцы заявили о своей победе. С одной точки зрения, да, победа, бомбить их прекратили. А с другой, смотри, что выходит: немцы сражались с британцами на равных, но, заметь, сражение-то было над Англией. То есть лётчикам Королевских ВВС и лететь ближе, и прыгать, если собьют, на свою территорию. Я уже молчу про ПВО острова. А когда немецкие потери достигли определённого предела, они просто прекратили операцию. И что? Британцы полетели бомбить рейх?
– Вроде нет.
– Вот! Да, обе стороны потеряли по нескольку тысяч самолётов, скорее всего, немцы больше. Зато сколько они получили опыта – страшно подумать. Сколько тактических схем отработали, сколько усовершенствований в конструкции своих самолётов внесли – один дьявол знает.
– Несколько тысяч? Не слишком много для имитации, Командир?
– Не всё так просто. Это всё-таки не штабная игра. Британцы дрались всерьёз и однозначно одержали волевую победу. Гитлер пугал их высадкой и предлагал сепаратный мир, но англичане предпочли сражаться. Да и немцы, кроме нескольких приближённых Гитлера и может быть пары банкиров, через которых идёт сообщение с мировым капиталом, готовили вторжение на остров по-настоящему, и, само собой, немецкие пилоты дрались в полную силу.
– Командир, я понимаю, банкиры за границей – власть, но не настолько же, чтоб им о военных операциях такого масштаба сообщать.
– Плохо ты, Андрей, представляешь капиталистический мир. Я же рассказывал, что стало с Германией после мировой войны. Это мы всем миром страну поднимали. По сути, базисом, который дал энергию для рывка, стала царская и помещичья, а точнее, к семнадцатому году уже банкирская земля, которую отдали колхозам в обработку. Да, пожалуй, можно сказать, за счёт крестьян и выжила страна. Организация колхозов позволила прокормить тех строителей и рабочих, которые, собственно, и провели индустриализацию.
Это я к чему. В Германии, как ты понимаешь, такое невозможно. Мировой капитал просто скупил всю Германию оптом. А потом тоже устроил что-то типа индустриализации, накачивая деньгами отрасли, необходимые для милитаризации рейха. Понимаешь? Только теперь всем в Германии владеют не немцы, а американские и, в меньшей степени, британские банкиры.
– Без бутылки не разобраться.
– Точно! Давай ближе к нашим баранам, то есть тевтонам. И постараюсь покороче, а то темнеет уже. Сухопутные войска Германии уже отмобилизованы и практически непрерывно воюют с осени тридцать девятого. За это время они накопили огромный опыт и прорыва укрепрайонов типа французской линии Мажино, и танковых прорывов на большую глубину, как в Польше. И очень сложные десантные операции неоднократно с успехом проводили. Почти два года победоносной войны, Андрей, это не шутки.
На тактическом уровне у немцев прекрасное взаимодействие. Танки, артиллерия, сапёры, авиация – это всё действует как единый организм, и у каждого своя роль и свои задачи. Схематично это выглядит так. Танки, самоходная артиллерия и мотопехота получают целеуказание на брешь в обороне и вырываются вперёд, громя и захватывая тыловую инфраструктуру, пока не натыкаются на противника, которого не могут сбить с ходу. А ударная мощь у них, между прочим, вполне приличная. Дальше мехсоединение встаёт в оборону и дожидается пехоту. Сдаёт позиции пехоте и ждёт очередной бреши. Пехота в это время вызывает авиацию и артиллерию.
Дождавшись, когда крупный калибр перепашет позиции неприятеля, атакуют. При необходимости бомбо-артиллерийский удар повторяют столько раз, сколько нужно. Если и этого мало, пехотинцев поддерживают танки и самоходные штурмовые орудия. Против капитальных сооружений действуют сапёры, а что подготовленная инженерно-штурмовая группа может сделать с дотом, ты не хуже меня знаешь. Как только враг сломлен – танки вперёд, и цикл повторяется.
– Как-то опасно всё это выглядит, Командир.
– Поехали дальше. Оперативный уровень. Две танковые группы армий по сходящимся направлениям окружают неприятеля, пехота создаёт устойчивый к прорывам и деблокированию котёл и уничтожает попавшие туда части противника. Мехсоединения устремляются дальше в глубь страны. Всё. Просто и неотвратимо со времён Канн.
Стратегический уровень. Без объявления войны и выдвижения хоть каких-то политических или экономических требований полностью отмобилизованная армия Германии с первого дня войны вероломно вторгается на нашу территорию основными силами. И проводит цепочку операций на окружение, уничтожая армию и захватывая территорию быстрее, чем проходит мобилизация. Я думаю, они планируют до зимних морозов дойти до Урала и за это время подавить всё сколько-нибудь организованное сопротивление.
– А вот шиш им! – Андрей вскочил и ткнул кукишем куда-то вверх, в сторону окна.
– Точно, Андрей. Получат они ещё, и не кукишем, а тяжёлым кулаком пролетарского гнева. Так вдарим, что хребет переломится у фашистской гадины.
– Командир, я, конечно, знаю, что мы победим, но, может, ты так же, по пунктам, разложишь, почему мы победим? А то против такой махины хотелось бы что-то более конкретное чем «Наше дело правое».
– А вот тут создатели лозунга как раз попали в самую точку. Как сказал один хороший человек: «Сила в правде, брат». Просишь по пунктам? Хорошо, попробую. Люди ума недалёкого и, наоборот, далёкие от армии любят сравнивать и считать отдельные образцы техники или вооружения. Например, карабин «Маузер-98К» и карабин на основе «мосинки». Или танки: немецкая «двойка» и наш БТ-7. Сравнивают толщину брони, калибр орудия, ну и так далее. Вот ты как думаешь, какая у лёгкого танка самая важная характеристика?
– Ну, наверно, запас хода. Правильно?
– Да откуда я знаю. Я же не танкист, но логика твоя мне понятна. Так вот, в самом сравнении, конечно, ничего плохого нет. Но обычно наши «умники» на этом не останавливаются и начинают делать выводы. Например, у Германии всего три тысячи танков, а у СССР – десять тысяч, значит, Красная армия в три раза сильнее вермахта. И вообще, раз Советы выпускают плавающие танки, значит, готовятся к захвату Европы.
– Ха-ха-ха, какая чушь! Где ты это слышал, Командир?
– В какой-то английской газете вроде. Знаешь, что самое интересное, интервью давал бывший русский офицер, то ли Резун, то ли Ревун, не помню уже, в каком чине был.
– Да ну, не может офицер таким тупым быть! Специально врёт, паскуда!
– Согласен, специально. Но для английских обывателей и тем более обывательниц, думаю, звучало убедительно.
– Мразь он, а не офицер русский.
– Верно. Но речь сейчас не про него. Продолжим. Большинство людей, в том числе и военные, включая генералитет, сравнивают непосредственно армию. Казалось бы, да, логично. Что ещё сравнивать, как не армию, чтобы понять, какая страна сильнее. Пехоту переводим в условные батальоны, авиацию в эскадрильи. С флотом так вообще просто. Вот тут и образцы оружия сравнить можно, и структуру подразделений.
Например, у врага дивизионная пушка 122 миллиметра, а у нас – 130 миллиметров, зато у супостата скорострельность на один выстрел в минуту выше. Или у нас сапёрный батальон на стрелковую дивизию, а у них сапёрная рота в каждом полку. Вот чтобы всё это привести к общему знаменателю, нижестоящие штабы и изучают тактику, а вышестоящие на основе обобщённой информации разрабатывают стратегию и пишут уставы. Ясно или есть вопросы?
– Ну, так-то ясно. Но вопрос есть: а наша бригада – это сколько пехотных батальонов?
– Вот ты спросил! – рассмеялся Командир. – Это вопрос не ко мне. Спроси у штабных, к чему они там нас приравняли. Если нас тупо в окопы посадить, то, думаю, три-четыре. А вот если правильно использовать, то, думаю, мы таких дел натворим, что и корпус не сможет. Короче, можно резюмировать: генералы умные и изучают стратегию.
– Но чтоб понять силу государства, этого мало. Да, Командир?
– Совершенно верно. Не помню, кто сказал: «Дилетанты изучают тактику, любители – стратегию, профессионалы – снабжение». То есть те, кто реально стоит во главе государства, кто принимает решение, быть войне или миру, должны прежде всего изучать снабжение и логистику, другим словом, экономику. Хорошо, если и руководство вооружённых сил понимает, что армия есть производная от экономики. В идеале – от начальников главных управлений и командующих родами войск. Но это в идеале, а в реальности нередко бывают такие кадры, как Кулик.
– Командир, если он такой дурак, то как его партия на такой ответственный участок поставила?
– Да не дурак он, отнюдь не дурак. Просто в какой-то момент решил, что хватит напрягаться, и так достиг вершины карьеры. Думаю, он понимал, что без Будённого и выше Будённого ему не прыгнуть, так чего тогда жилы рвать.
– А чего он тебе-то тогда палки в колёса ставил?
– Андрей! Не отвлекай меня! Теперь конкретно про наших тевтонов. Гитлер относится к тем национальным лидерам, кто прекрасно знает, из чего складывается мощь государства. Перечислю по пунктам основные критерии, по которым можно судить о способности той или иной страны вести войну.
Первое – промышленность и сельское хозяйство. Второе – людские и сырьевые, включая водные и лесные, ресурсы. Третье – место государства на мировой арене, то есть вся совокупность союзников, торговых партнёров, недругов. Четвёртое – способность проводить суверенную политику. А то сейчас, знаешь ли, для оккупации не обязательно вводить войска, можно просто скупить промышленность, землю и банковскую систему. Что, в общем-то, с Германией в двадцатые годы и случилось.
– А как это? Если Запад скупил Германию, то почему тогда Гитлер с Англией сейчас воюет?
– Ха! Потому что западные придурки не понимали, какого зверюгу вскармливают. А если серьёзно, у любого события есть целый комплекс причин, которые в итоге к нему привели. И я тебе уже говорил: запад – он неоднороден, и там у всех свои интересы. Германию, прежде всего, скупили США. А им война в Европе очень выгодна, с учётом их Великой депрессии, я бы даже сказал, жизненно необходима. Они там дохли, как мухи, и концлагеря для своих безработных создавали. И кончилась эта катавасия в Америке аккурат в тысяча девятьсот тридцать девятом году. А вот во Франции, думаю, не нашлось сумасшедших, чтоб германскую промышленность восстанавливать. Франция и Германия – естественные враги, так сказать.
Дальше… Капиталисты милитаризировали рейх не просто же так, а с определённой целью. И цель эта, как нетрудно догадаться, СССР. Думаю, планировалось отдать немцам Чехословакию, Австрию, возможно, ещё какие-то территории и вместе с Польшей натравить их на нас. Но опять – банкиры, как говорится, предполагали, а поляки проявили свою спесь. Тут и Гитлер зубки показал, решил, что легче взять континентальную Европу целиком самому, чем с кем-то вроде ляхов о чём-то договариваться.
Ну а бомбёжка Англии и предложение сепаратного мира – это предложение равноправного партнёрства банкирам по обе стороны Атлантики. А мы вот, кстати, думаю, от этого выиграли, и немало. Не столько важны потраченные Германией ресурсы на войну с Британией, сколько важно потраченное время.
– Выходит, немцы на нас могли в сороковом напасть?
– А хрен его знает. Наверно, всё-таки нет. Да и последний просчёт Запада в отношении Германии подводит нас к четвёртому критерию оценки военного потенциала государства. По-простому назову его способностью населения воевать. Наиболее вовлечёнными и наиболее пострадавшими в мировой войне можно назвать Францию, Германию, Польшу и Россию. Про Россию расскажу чуть позже, а сейчас отмечу, что в конце тридцатых годов настроение немцев сильно отличалось от настроения всех остальных европейцев.
Фундамент политики Гитлера – это реваншизм, а французы с британцами этот момент профукали или не придали ему должного значения. Реваншизм как мобилизующая идея сплотила германскую нацию. Добавляем сюда немецкий орднунг и получаем самого мотивированного и исполнительного солдата Европы.
А вот французы и поляки, по-моему, просто устали воевать. «Нас уже победили? Значит, можно идти домой!» Вот примерно такое, на мой взгляд, у них отношение к поражению. Причём я говорю скорее не про армию, а про всю нацию. Война кончилась – ну и хорошо. Значит, меня не призовут и не убьют.
– Как так можно-то, Командир?!
– А вот так! У них, если я не ошибаюсь, и партизанского движения как такового нет, одно название. Хотя, может, тут дело не столько в трусости, сколько в другом менталитете. Европейцы в то время, когда не ходили всем гуртом Русь покорять, резали друг друга нещадно. Ну а рыцарей, взятых в плен, не убивали, а меняли на выкуп. Вот и перестало такое поведение считаться позором: успел оружие бросить и руки поднять – молодец. А раз дворянам не бесчестье, то подлому сословию сам бог велел терпеть.
Так что раскроют французские и польские жёнки объятья пошире, накло… тьфу, поклонятся пониже солдатам чужой армии, всего и делов. Зато Франц и Яцек смогут жить, как жили. А что ты хотел? Немцы – народ культурный, европейский, это не дикие варвары из славянских лесов. Вот кого бояться надо.
Подытожим. Гитлер прекрасно знает возможности Германии и достаточно хорошо представляет потенциал Советского Союза. Поэтому на затяжную войну он не решится. Но Гитлер уверен, что сможет выиграть войну быстротечную, разгромив Красную армию до того, как экономические факторы станут иметь решающее значение. Пока всё ясно?
– Да.
– Хорошо. Теперь посмотрим, чего не учёл фюрер германской нации. Как бы это банально ни звучало, а не учёл он то, что мы русские и что у нас социализм. – Командир посмотрел на ошарашенного Андрея и не смог сдержать улыбки. – Гитлер помешан на теории расового превосходства немецкой нации. Славяне, цыгане, азиаты – все для него недочеловеки. Вот, правда, семиты, по мнению фюрера, выделяются умом и сообразительностью.
– Семиты – это евреи, что ли?
– Они самые. Но разговор сейчас не о них, а о русских. Есть такой параметр оценки боеспособности войск – стойкость. И это не просто красивые слова: «Наши солдаты самые стойкие!» Это вполне конкретное числовое значение. Если по-простому, оно показывает, сколько человек нужно убить, допустим, в роте, чтоб остальные сдались в плен. Так вот, после мировой войны посчитали, и оказалось, что труднее всего взять в плен солдата Российской империи. Как ты понимаешь, советский солдат будет сражаться ещё яростнее и самоотверженнее: нам есть что защищать, кроме веры, царя и Отечества. Ясно? Ты чего задумался?
– Да вот вопрос тогда. Если французы и поляки устали от войны, то мы тогда как? Тоже реваншизм?
– Тут прям быстро-то и не расскажешь. Да и могу я высказать только своё мнение. Войны у нас ведутся, так сказать, с начала времён. Кто с кем и из-за чего только не воевал. Но на определённом этапе Европа как бы противопоставила себя Руси. Мы, то есть англичане, французы, испанцы, немцы – европейцы. А русские и все народы, кто там восточнее живёт, – азиаты. Ты вот знаешь, что один из первых крестовых походов ещё в начале двенадцатого века был организован против западных славян? Которые тогда жили, между прочим, на территории современной Германии.
– Первый раз слышу. А немцы где тогда жили?
– Если память мне не изменяет, западнее реки Эльбы, тогда Лабы. И южнее, до границ современной Италии. Вообще, Франция, Германия и Италия – это разделённое между сыновьями Карла Великого Франкское государство. Короче, там без бутылки не разберёшься, история человечества – это история войн.
Возвращаемся к твоему вопросу. Экспансия России была устремлена на восток, и на запад мы практически не лезли. А вот объединённая Европа, наоборот, постоянно старалась у русских чего-нибудь отнять, да побольше. А после Великих географических открытий, века так с семнадцатого, когда европейцы поработили, в прямом смысле этого слова, весь остальной мир, неприязнь к русским у них только усилилась.
– Почему?
– Ну вот смотри. Русские цари и капиталисты, конечно, тоже не святые: от Урала и Кавказа и до Дальнего Востока всё завоёвывалось огнём и мечом. Но! Завоёванные земли присоединялись к империи на общих условиях. В Российской империи и русские, и мордва, и татары, и всякие буряты, чукчи считались равными. Элита завоеванных народов получала русские титулы. Князья Юсуповы, Багратионы, эти Радзивиллы польские.
А вот аборигены Америки, Африки, Австралии, Океании, индусы, китайцы, арабы – это всё люди второго сорта. И индийский набоб, и жрец майя всегда будут ниже сортом, чем самый никчёмный, пьяный и больной сифилисом английский матрос. А тут одна шестая часть суши, которая не желает во второй сорт. Обидно, понимаешь.
– Буржуи только силу понимают.
– Правильно. Шведы, поляки, турки, французы – долго перечислять всех, кто хотел нас завоевать. Так что, Андрей, защищать свою Родину уже стало частью нашего, можно сказать, естества. Настолько, что даже когда всё государство прогнило, русские солдаты остались самыми стойкими. Но мировая война была не оборонительная. Она ни царю, ни России, ни тем более солдатам на фиг не сдалась. И как мы знаем из истории, хватило этой стойкости до семнадцатого года, когда в стране уже вообще не пойми что началось. Вот это лично моё видение ситуации.
– Ну да, свою кровь за помещиков проливать дураков нет. Я бы сразу к большевикам ушёл.
– Быстрый какой. Ладно, давай теперь про преимущества социализма. Гитлер хоть и назвал свою партию национал-социалистической, да ещё рабочей, но что такое настоящий социализм, он ни сном ни духом. Первый аспект в том, что при капитализме рабочий ни за какую идею не будет трудиться на износ. Вот трудовой договор, и не мои проблемы, что у вас там на фронте. Да и крестьянам, лавочникам, торговцам мелким по барабану. А у нас мы ещё увидим примеры массового трудового подвига.
– Командир, ты же говорил, что подвиг – это всегда чья-то недоработка.
– Андрей, да разве к войне можно подготовиться полностью? У нас вот с тобой вообще подвиг запланирован для бойцов как образ действий.
– Ну так то мы!
– А то они, такие же советские люди. Так, дальше. Второй аспект социализма, который делает систему на две головы устойчивей буржуйской, это плановость и централизованное руководство.
По-простому, наша промышленность будет выпускать то, что необходимо для победы, а не то, что выгодно хозяевам предприятий. Потому как народ у нас и есть хозяин. И мы можем на решение какой-то проблемы бросать столько ресурсов, сколько необходимо. Понадобились нам, допустим, танки – и оперативно один, два, пять заводов по производству тракторов переходят на выпуск военной продукции. Конечно, время на переоснастку уйдёт, и выпуск тракторов сократится, но это будет сделано, и в относительно короткие сроки.
А вот в Германии, чтоб такое провернуть, думаю, времени понадобится в разы больше. Хозяин завода, если это вообще не американский банк, улетит, к примеру, в Аргентину и плевать он на всё хотел. Ясно?
– Ясно. Выходит, не успеют фашисты ничего?
– Тут два варианта. Успеют наши отмобилизоваться – тогда дальше старой границы немцы не пройдут. Не успеем – остановим только за Смоленском. И в любом случае ценой огромной крови.
– Так надо опять к товарищу Сталину! Рассказать ему всё как мне, по полочкам разложить! И про Англию, и про Гитлера! Товарищ Сталин поймёт!
– Ага, поймёт и простит. И мобилизацию прямо сегодня объявит. Андрей, вот у тебя товарищ Сталин с чем ассоциируется?
– Ну, так… это… С чем?.. Со всем!
– Ясно. Сейчас я говорю «Сталин», а ты быстро, не думая, отвечаешь, что в голову придёт. Прям сразу! Понял?
– Да.
– Сталин!
– Партия!
– Хм. Молодец. Но вот я тебе скажу: товарищ Сталин – это, прежде всего, ответственность. Абсолютная.
– А как же партия?
– Партия-то? Ты с вопросом, который не можешь сам решить, к кому обратишься?
– К тебе, Командир.
– Правильно. А я к кому?
– Ну, если следовать твоей логике… Это, выходит, к самому Жукову?
– Верно. А Георгий Константинович, как начальник Генерального штаба, может обратиться к наркому Тимошенко. Может обратиться к Борису Михайловичу Шапошникову как другу и учителю. Может обратиться к членам ЦК. Но в итоге все они обратятся к кому?
– К товарищу Сталину.
– Вот. А ему с кем посоветоваться? На кого принятие решения переложить? Если только на господа бога.
– Ну а ЦК?
– Часто ты говоришь «товарищ Калинин» или «товарищ Молотов»? То-то и оно. Конечно, товарищ Сталин с ними советуется. Но окончательное решение всё равно за ним. И через сто лет никто не будет говорить: вот при ЦК такого-то состава так-то и так было, скажут, например: «При товарище Сталине Западная Украина и Западная Белоруссия в состав СССР вернулись».
Ну, а враги, конечно, небылиц насочиняют. Скажут, например, что товарищ Сталин лично всех гениальных маршалов во главе с Тухачевским расстрелял, а остальных командиров безвинно репрессировал. А товарищ Берия питается младенцами и голод на Украине устроил.
– Так товарищ Берия в то время вроде бы на Кавказе с басмачами боролся? – еле сдерживая смех, уточнил Андрей.
– Ты думаешь, там кому-то правда будет нужна? Или сейчас нужна? «Историю пишут победители». Не помню, кто сказал, но это именно так.
– То есть ты не шутишь, Командир?
– Если Советский Союз проиграет, то и товарища Сталина, и нас с тобой, и саму идею коммунизма так оболгут, что тебе и в страшном сне не приснится.
Так вот, Андрей, возвращаясь к ответственности. Не может мне товарищ Сталин поверить. Не имеет права. Этот год очень важен для реформы нашей армии. Крайне важен. Я тебе уже приводил аргументы против нападения Германии, а на другой чаше весов просто слова какого-то майора. А вдруг я ошибаюсь, и мобилизация спровоцирует Германию? Да ещё Англия пойдёт на сепаратный мир с немцами и тоже на нас навалится. Понимаешь, какие ставки?
Может быть, на самом деле лучше перетерпеть первый удар, чем стать агрессором в глазах мирового сообщества? Вон Гитлера в тридцать восьмом на обложку журнала «Тайм» американцы как человека года поместили, а нас за Финляндию из Лиги Наций сразу турнули.
– Да уж, дела. И что, товарищ Сталин ничего сделать не может?
– Почему ничего. Ты, Андрюха, вокруг оглянись. Разве это ничего? Готовимся мы, и весь Союз готовится. Знаешь, обычно к товарищу Сталину ходят свою ответственность на него переложить. Пришёл, допустим, к нему командующий автобронетанковых войск посоветоваться: так, мол, и так, формировать нам танковые бригады лёгкими танками или на средние переходить? И что бы ему ни ответили – всё, с него взятки гладки: как партия сказала, так он и сделал. Понимаешь?
– А чё ж тут не понять? Я про Задиру доложил, а решение уже тебе принимать.
– Верно. А тут приходит молодой командир, чуть ли не вчера училище закончил, и говорит: «Делать нужно вот это и вот это, ответственность беру на себя». А я тебе скажу: ой не просто в Кремле своё мнение отстаивать. Я когда с Лаврентий Палычем говорил, то он для меня был просто большой начальник, а вот зайдя к Сталину, я просто физически почувствовал, как на плечи и голову давит. Каждое слово, сказанное в этом кабинете, – это судьбы тысяч людей. Понимаешь? Тут уже товарищ Сталин не личность, а как бы функция – персонифицированная ответственность за весь Союз. Хотя словами не расскажешь, это надо пережить.
– Ну, Командир, может ты и молод, зато повоевал поболее многих, и Звезду тебе не за красивые глаза дали. А скажи, какой он, Сталин, как человек?
– Да знаешь, я и не запомнил, доброжелательный вроде.
– Ну ты, Командир, даёшь. Был у самого товарища Сталина и ничего не запомнил.
– Почему, кое-что запомнил. Знаешь, какое он мне напутствие дал, когда направил инспектором в наркомат вооружения? «Будете, товарищ капитан, шилом для нашей бюрократии. А то некоторые ответственные товарищи как засели в кабинетах с мягкими креслами, так о своём геморрое думают больше, чем о деле». Так что, Андрюха, перед тобой боевое шило партии.
– Тебе смешно, Командир, а меня жуть берёт: как договорятся немцы с англичанами…
– Не боись, капитан, у товарища Сталина в трубке ума больше, чем во всей британской Палате общин вместе с хитрованом ихним, Черчиллем, который недогерцог Мальборо. Да и товарищ Молотов не лыком шит. Не сомневайся, утрём нос капиталистам.
– Да я и не сомневаюсь. Но своим теперь спуску не дам.
– Правильно. Ладно, давай на сегодня закруглимся, темно вон уже за окном.
– Хорошо, а то голова уже пухнет, столько ты на меня вывалил. По уму мне бы денька два обдумать всё хорошенько. Вот, например, почему ты Черчилля недогерцогом называешь?
– Это просто, он сын третьего сына седьмого герцога Мальборо, так что титул ему не светит. А кстати, Андрей, чуть не забыл, комиссара себе не ищи.
– Почему?
– Нашли его нам уже.
– Кто?
– Лев Захарович Мехлис!
Посмотрев на обалдевшего в очередной раз Андрея, Командир чуть кивнул головой.
– Ладно, пять минут роли не играют. Раз уж я тебе столько рассказал. С товарищем Мехлисом я познакомился в тысяча девятьсот тридцать седьмом. Осенью, перед самым избранием его членом Центрального комитета партии. Тогда он ещё был главным редактором «Правды».
– Охренеть.
– У тебя сейчас в голове вопрос: «Как?!» Отвечаю. Мы всем курсом написали в газету (разумеется, в «Правду») письмо, смысл которого был такой: рабочий-прогульщик – тот же дезертир. И можно сказать, попали в яблочко: наше письмо опубликовали, и оно стало своего рода катализатором кампании по борьбе с тунеядцами, лодырями и прогульщиками.
– Ага, и тут без тебя, Командир, не обошлось! Небось, и идея твоя была. Помню я эту кампанию, спорили до усрачки: многим тогда показалось, что больно уж круто партия гайки закручивает.
– Вот, а в начале тридцать восьмого Лев Захарыч стал начальником политуправления Красной армии. Мы к тому времени несколько раз поговорили, так сказать, за жизнь. Поделился я с ним мыслями, как вижу будущее вооружённых сил и какое место и роль там играют разведывательно-диверсионные подразделения. Думаю, ему интересно стало, что из моей затеи выгорит, вот и дали мне по окончании обучения роту в Чите. Сам понимаешь, при его положении это одним звонком решалось.
– Да уж, а мы всё гадали поначалу, почему к нам на край земли, почему не в Москву. Правда, недолго гадали, до первого марш-броска. Знаешь, Командир, я бы удивился, но сегодня уже не могу. Подумаешь, друг члена ЦК!
– Запомни, Андрей, с людьми такого уровня не дружат. Их можно использовать, как силы природы, если хватит смелости и умения, но они так же, как ураган или цунами, в любой момент сметут тебя, как мошку, и не заметят. А Мехлиса бойся даже сильнее, чем Берию. Лев Захарович идеалист, полутонов не видит и человеческих слабостей не признаёт. Помни, что твой будущий комиссар – это глаза и уши Мехлиса. Кстати, глаза и уши Лаврентия Палыча, которые окажутся среди тех, кто с тобой уедет, тоже покажу, чтоб знал.
– В смысле?!
– А что ты так удивляешься? Все люди от природы любопытны, а Лаврентий Палычу и по должности положено всё знать. Пусть себе смотрят, у нас секретов нет от органов безопасности. – Два сидящих за одним столом человека на долю секунды встретились глазами. – А если какие-то наши наработки у себя начнут применять, вообще замечательно.
А вот комиссара к рукопашке приохоть, к стрельбе – ни один нормальный мужик не устоит. Пусть нашим духом проникнется, от него много пользы может быть. С фабричными там поговорить, с проверяющими. Считай, ты теперь под прикрытием тяжёлой артиллерии. Но и сам, Андрей, теперь всё время держи ушки на макушке, чтобы эта артиллерия по тебе не шарахнула.

Эпилог

«Не зря говорят: земля слухами полнится», – подумал Иван, разглядывая группу людей в военной форме, стоящих рядом с алой, обшитой кумачом трибуной.
Из всех пятерых только Пласт производил впечатление настоящего военного. Рядом с ним стояли Айболит и два бодрых крепеньких старичка, на которых форма сидела как на корове седло. И пятый член группы – миловидная блондинка приятных форм, на которой ушитая форма сидела как влитая. Она хоть и улыбалась, но почему-то напоминала Ивану его школьную учительницу русского языка и литературы, хоть внешнего сходства между ними и не было. Русичку звали Зоя Аркадьевна, была она сухой высокой брюнеткой и за острый язык и принципиальный характер получила прозвище Щука.
Иван скосил глаза на стоящего слева Марата. Группа перед трибуной интересовала его постольку-поскольку, не то что передаваемая из уст в уста новость о разделении базы на две части. Только вот обсудить её с отделением у Ивана не получилось. Отцы-командиры, а вернее, чужие дядьки-инструкторы ничего лучше выдумать не смогли, как отправить весь курс бегать. Разумеется, не обошлось и без иезуитских штучек.
Первые четыре часа бежали с инструктором Варом. Позывной, как объяснили парни из 2-го отделения, где он был одним из наставников, образовался от фамилии Уваров. Был инструктор спокойным и даже немного меланхоличным, что, впрочем, при его специализации «минёр» недостатком назвать было никак нельзя. Бежали они также спокойно и размеренно, можно сказать, с удовольствием.
А потом Вара сменил Ян, и они рванули. Ян как сразу взвинтил темп, так следующие четыре часа и не сбавлял. А под конец проговорил как бы про себя, но достаточно громко, чтобы услышали бегущие рядом курсанты: «Ещё чуть-чуть, ещё самую малость продержаться». Понятно, что уставшие парни взбодрились и ещё минут двадцать бежали на последних резервах, но от инструкторы не отставали.
Сволочь! Уж их отделению сам бог велел помнить, что Ян – любитель пошутить. В момент, когда Ян остановился со словами «Всё, продержался!», его место занял Скиф, и Иван чуть было не плюнул на всю эту учёбу. Было обидно до ужаса; как он тогда не поддался желанию просто сесть на снег, до сих пор непонятно. Может быть, назло Яну, который стоял и щерился им вслед, а может быть, потому, что бежал не просто Иван Жуков, а боец 5-го отделения рядом со своими боевыми товарищами.
Со Скифом они бежали ещё час. Потом вроде бы был душ, ужин, койка, но поручиться за это Иван бы не смог. Вечер прошёл как в тумане, а заснули курсанты, наверное, ещё где-то на подходе к кроватям.
Понять, что это была очередная проверка и одновременно урок, время появилось только утром, пока курсанты подгоняли парадную форму. Есть, оказывается, у них и такая. И вот сейчас весь такой красивый, в ещё необмятом «тактическом» обмундировании, которое планировали отдать курсантам на выпуске, Иван развлекал себя тем, что пытался угадать, кто те четверо, что стоят рядом с Пластом.
– Идут, – прокатился по рядам тихий шёпот, отвлекая Ивана от раздумий.
Начальник курсов Барс, старшие инструкторы, выбритые и отутюженные, в форме командиров Красной армии, а не в ставших уже привычными маскхалатах, смотрелись внушительно и даже грозно. Пожалуй, если не считать парадов, Иван ещё никогда не видел так много орденоносцев в одном месте.
– Отделение! Смирно! – Макей повторил пришедшую с правого фланга команду.
Курсантов поставили в первый ряд, выстроив в одну шеренгу. Для чего было нужно такое странное построение, Жуков не знал, но догадывался, что сделано так не для их удобства, а наоборот. Кажется, за их спинами стояли те, кого, по мнению начальства, видеть курсантам не стоило.
По нечаянным оговоркам и тому, как наставники обходят некоторые темы, у Ивана всё больше крепло подозрение, что на базе обучают кого-то ещё. Сержант Жуков мало что мог сказать об уровне подготовки «других» курсантов, но вот уровень секретности, который их окружал, превосходил всякие разумные пределы.
Между тем, пока он размышлял, руководство обменялось несколькими короткими фразами, и Комиссар направился к трибуне.
За десять дней обучения курсанты 5-го отделения столкнулись с Комиссаром, а точнее, с батальонным комиссаром Рашитом Рашидовым всего два раза. Но и этого хватило, чтобы составить об этом человеке исчерпывающее представление. В двух словах, их батальонный комиссар был оптимист с неисчерпаемой энергией и верой в скорую победу коммунизма.
Первый раз товарищ Комиссар не поленился найти их отделение в карьере и, хвала за это Аллаху, отвлёк от рытья окопов. А через час курсанты провожали товарища Рашидова уже как старшего брата. Энергия, воля и юмор этого мужественного человека заставили забыть и про увечную правую кисть, и про шрам от сабельного удара, рассекающий лицо по диагонали надвое и мало что оставивший от носа.
«А, ерунда, басмач шашкой приласкал. Что лицо? С лица воду не пить. Вот кисть жалко. Но главное оружие красноармейца – мозги. А с этим у меня, товарищи, всё в порядке».
Второй раз они общались с Комиссаром, когда он зашёл в класс, где отделение изучало, а вернее, знакомилось с японской винтовкой «Арисака» тип 38. Игорь тогда спросил у товарища батальонного комиссара, считает ли он тоже, что для коммунизма опаснее фашистская Германия, чем Япония.
И получил неожиданно серьёзный ответ: «И Германия, и Япония могут причинить немало неприятностей делу коммунизма, но по-настоящему опасен только внутренний враг. И имя ему – бюрократия, в том самом отвратительном смысле, когда человек, занимая должность, начинает думать не о деле, а о своей корысти, и вокруг себя старается таких же людей рассадить.
И это не просто мнение товарища Рашидова. Сам товарищ Сталин ещё в 1928 году на VIII съезде ВЛКСМ сказал: «Коммунист-бюрократ – самый опасный тип бюрократа. Почему? Потому, что он маскирует свой бюрократизм званием члена партии. А таких коммунистических бюрократов у нас, к сожалению, немало… Как бороться против этого зла? Я думаю, что никаких других средств против этого зла, кроме организации контроля партийных масс снизу, кроме насаждения внутрипартийной демократии, нет и не может быть».
Вот так, товарищи, только критика снизу, и низового партийного аппарата, и просто всех граждан, поможет справиться с разложением партии. Один товарищ Сталин, да и даже со всеми своими наркомами, за всем не уследит – физически не сможет. А вы думайте, бойцы, крепко думайте».
Глубоко запали тогда сержанту Жукову в душу слова Комиссара, очень долго он их крутил и так, и этак, пока голова не коснулась подушки.
Ивану всегда нравились митинги. Атмосфера праздника, братства, причастности к великому. Нравилось слушать, сколько построено новых заводов и сколько запустили гидроэлектростанций, сколько страна собрала зерна и добыла угля. И сейчас под звуки «Интернационала» товарищ батальонный комиссар рассказывал об успехах Красной армии. А два ордена «Красного Знамени» на груди Комиссара стали очередной и, если подумать, ожидаемой неожиданностью.
Тем весомее звучали для курсантов его слова о том, что нельзя почивать на лаврах. И враг не дремлет, а стоит уже у порога. И победа потребует максимального напряжения всех сил.
– А сейчас, товарищи, передаю слово не просто командиру бригады, а человеку, который создал… – Батальонный комиссар на секунду задумался. – А впрочем, пусть он сам вам обо всём расскажет. Думаю, у нашего Командира есть что вам сказать, товарищи красноармейцы.
Комиссар сошёл с трибуны, и на неё легко, будто бы и не было никакого обморожения, взлетел начальник курсов.
Музыка смолкла. Курсанты непроизвольно, не отрывая взгляда от «Золотой Звезды» и россыпи других наград их Командира, замерли, втянув животы и выпятив грудь.
– Первая! Специальная! Разведывательнодиверсионная бригада Генерального штаба! Рав-няйсь! Смирно!
«Чего? Кто? Я?» – подумал Иван Жуков уже после того, как исполнил приказ и замер настолько неподвижно, что перестал моргать.
– Равнение на знамённую группу!
Иван до предела вывернул голову вправо, рассматривая знаменосцев. В парадной форме, как на подбор рослые, здоровенные, неподвижные, они производили впечатление непоколебимой силы.
«Какое я имею отношение к разведывательной бригаде Генерального штаба?! Да ещё первой?! Специальной?!» Сердце бухнуло куда-то вниз и, расплёскиваясь волной жара, прокатилось по телу, отдавая в уши, которые моментально запламенели. «Я подумаю об этом завтра», – решил Иван, сосредоточиваясь на речи Командира и выкидывая все лишние мысли из головы.
– Товарищи красноармейцы и красные командиры! Курсанты и гражданские специалисты! Сегодня, как вы уже все, наверное, знаете, мы собрались здесь, чтобы пожелать удачи нашим боевым товарищам во главе с капитаном Октябрьским. Пока ещё капитаном. Довожу до вашего сведения, товарищи: по решению командования КА на базе нашей бригады решено организовать курсы интенсивной подготовки красноармейцев. И доверено возглавить их, как вы уже поняли, капитану Октябрьскому – Барсу. Хороший позывной у Андрея, с Монголии ещё, так что проблем с эмблемой курсов, думаю, не будет.
Я, товарищи, хочу объяснить, насколько это важное для нас решение и насколько важно, что начальником курсов назначили одного из нас. Это, дорогие мои товарищи, признание! Признание, к которому мы шли долгие три года. За это время нам приходилось много убеждать и даже спорить, доказывая необходимость частей и соединений, обученных воевать именно в тылу врага. Много было споров и по нашей системе обучения, кто-то считал её слишком жёсткой, кого-то не устраивал перечень изучаемых дисциплин. Но все споры позади. Теперь именно благодаря вам – и инструкторам, и курсантам, и бойцам роты обеспечения – мы всё преодолели.
Вопрос создания второй учебной базы рассматривался аж в ЦК партии, товарищи! Думаю, не нужно говорить, какой это уровень доверия и ответственности. Уже сегодня Барс улетает в Астрахань, смотреть место, которое мы выбрали под новую базу. Потом по мере необходимости туда же отправятся другие спецы. Партия дала нам наказ: через шесть месяцев новые курсы должны принять первых слушателей, и мы приложим все силы, чтоб оправдать доверие партии и правительства.
Подытожу, товарищи! Разведывательно-диверсионным силам Красной армии быть! Быть как силам специального назначения, подчинённым и выполняющим задачи непосредственно Генерального штаба РККА. Сейчас мы являемся бригадой только на бумаге. Фактически мы экспериментальное соединение численностью менее двух батальонов. Правда, зато чего у нас только нет: бронетехника, связь, самолёт вот даже. Не удивлюсь, если в Астрахани Барс достанет корабль, будет у нас тогда отделение морской пехоты в придачу.
А если серьёзно, товарищи, я это к тому, что первый, но самый важный шаг мы сделали. Показали, можно сказать, что наше дитё на ногах держится. Но топтать нам ещё и топтать разные тропинки, доказывать и доказывать, что мы не просто разведчики, каких в каждой дивизии батальон, а инструмент оперативного и даже стратегического воздействия.
И будущее сил специального назначения зависит прежде всего от наших курсантов. Именно успехи тех, кто сейчас стоит передо мной в первом ряду, предопределят направление дальнейшего развития бригады.
В заключение хочу особо подчеркнуть и напомнить, это касается всех здесь присутствующих: как бы в дальнейшем ни сложилась ваша судьба, вы на особом контроле Генштаба. Ну и я за вами, само собой, пригляжу.

Ну а дальше было награждение, больше похожее на новогоднее вручение подарков. Знамённая группа перешла в центр, встав рядом с трибуной, заиграл «Марш танкистов». Командир с Комиссаром попеременно стали вызывать к трибуне отличившихся, кратко рассказывая об успехах награждаемого. «Гремя огнём, сверкая блеском стали», – раздавалось из репродукторов.
К удивлению Ивана, капитан Октябрьский в число награждённых не попал, зато в центр попросили выйти Айболита, и так стоящего рядом с трибуной. А потом Командир объявил такое, что не стой Иван по стойке смирно, обязательно бы челюсть уронил.
Оказывается, их доктор, Карл Густович Эмих, создал лекарство, подобных которому нет больше ни у кого в мире. Разумеется, товарищ Сталин не мог оставить такое достижение без внимания, и в ближайшее время Карл Густович станет лауреатом Сталинской премии в области медицинских наук. Также наркомат здравоохранения ходатайствовал о награждении доктора Эмиха орденом Трудового Красного Знамени.
Больше из инструкторов никого не наградили, а вот про курсантов не забыли. Игорь Белов и командир 7-го взвода получили наручные часы с гравировкой «За успехи в боевой учёбе». Также в каждом отделении наиболее отличившиеся курсанты получили красные революционные майки с изображением вставшего на дыбы медведя.
Счастливчикам, среди которых неожиданно оказался и сержант Жуков, показали майку и заверили, что каждый получит свой экземпляр сразу после митинга. Иван сначала было расстроился – торжественность момента получалась смазанной, – но, подумав, согласился, что держать майку, находясь в строю, было бы неудобно.
А напоследок, наверное, чтобы уж до конца удивить и заинтриговать, трём курсантам вручили картины. Среди награждённых был и боец 5-го отделения Кирилл Зусько – Зусь. Настоящая картина в золочёной рамке размерами примерно тридцать на двадцать сантиметров произвела на Зуся непонятное, но сильное впечатление. В строй он возвращался деревянной походкой, но с улыбкой от уха до уха.
Дождиком пролились награды и на роту обеспечения. Несколько десятков нагрудных знаков «Ворошиловский стрелок», «ГТО» и «За отличную стрельбу». А один чернявый парень, Иван почему-то подумал, что черкес, даже получил из рук Пласта знак «За отличное владение холодным оружием». Буквально две недели назад Жуков сам с гордостью носил бы награды на груди, щеголяя перед сослуживцами. А сейчас, к удивлению самого Ивана, он с иронией подумал про своего «Ворошиловского стрелка».
С бойцами роты обеспечения курсанты практически не общались, но было очевидно, что процентов на восемьдесят-девяносто она состоит из выходцев с Кавказа и Средней Азии. Почему так получилось, Жуков не знал, наверное, у руководства были свои резоны. Зато прекрасно представлял, каково будет парням приехать домой и отвечать на вопросы родни и стариков, как служилось. Тут из кожи вон вылезешь, чтоб такой значок получить.
Вообще дышалось Ивану легко и свободно. Мучившие его ранее вопросы получили своё объяснение. Теперь он знал, и зачем такие изнурительные тренировки, и почему такие безжалостно требовательные инструкторы. Исчезла затаённая в глубине души неловкость перед теми, кто обеспечивал его быт, как какому-нибудь царскому офицеру.
Теперь Иван знал, зачем ему многочасовые марш-броски с полной выкладкой, зачем умение зарываться в землю в любом месте и маскироваться. Зачем владение оружием вероятного противника, рукопашка и умение использовать подручные средства в качестве оружия. Зачем ещё множество хитрых навыков, которым инструкторы обучат его в скором будущем.
Да! Обычному красноармейцу, сражающемуся в тесном строю плечом к плечу со своими товарищами, столько знать и не нужно. Столько нужно знать, чтобы противостоять врагу в его логове, за линией фронта. Сражаться и побеждать независимо от количества врагов и обстоятельств. Один против всех, но с Родиной в сердце.
Да! Пехотинцу столько не нужно, но Иван Жуков уже не пехотинец. Он будущий боец, а может быть – чем чёрт не шутит! – и командир Первой специальной разведывательно-диверсионной бригады Генерального штаба Рабоче-крестьянской Красной армии!
Если коротко – спецназ!